Совсем не мечта!

      Когда-то давно я услышал от Марка бессмысленное и устаревшее, как тогда показалось мне, выражение: «Смех перед слезами…» Что он, что Лиза пылко доказывали мне: когда ты неимоверно счастлив, весел, беззаботен и чувствуешь, что в данный момент жизнь твоя удалась, обязательно, прямо как по закону подлости, больно наступает на пятку событие, которое делает тебя в той же степени несчастным, и вот ты уже не смеешься, а плачешь, пусть и, возможно, без слез, лишь в душе. Приученный полагаться на науку, а не на бабкины присказки, я как не верил в существование подобного физического закона, так и продолжаю его отвергать, однако вынужден признать: иногда совпадения все же случаются — на то они и совпадения. Неприятные, болезненные, ранящие в самое сердце…       День, в который я уговорил Марка не ставить крест на собственных желаниях, а решиться на путешествие, — уговорил не без помощи неподражаемой Лизы, — стал одним из самых счастливых для меня за последнее время. Я в принципе давно не испытывал счастья: в Англии время тянулось медленно, как густая патока, новые сутки были похожи на минувшие, а радость не приносили ни успехи в учебе, ни открыточный городской пейзаж за окном… Изредка вспыхивали почти остывшие угли от родительской заботы, во время прогулок по картинным галереям да за разговорами с Лизой по видеосвязи, но все-таки депрессия, затянувшаяся на три года, была куда сильнее этих светлых кратковременных вспышек. Я был глубоко одинок — оказался таковым после того, как познал преданную дружбу и безоговорочную любовь в одном флаконе, и сей контраст между Россией и Великобританией меня убивал.       По возвращении все стало иначе. Не так относительно безоблачно, как было в конфетно-букетный период, однако лучше, чем быть одному запертым на чужбине. Англия и ощущалась чужой лишь потому, что самое дорогое и важное я оставил в России. Мне было досадно, когда я услышал от Марка, что для него я теперь незнакомец; страшно — предполагать, что у него уже кто-то есть. И вот, получив от него и объяснение того, к кому он бегал на встречу, и согласие поехать вместе… куда-то, в место столь важное для этой семьи, что Лиза узнала его по первой букве, я оказался на седьмом небе от счастья!.. Ненадолго… Потому как на следующий день…

***

      — Бога ради, сидите дома, — взмолился Марк, завязывая кроссовки на коврике. Длинный расстегнутый пуховик подметал краями пол, позвякивал язычок молнии, скользящий по кафелю. Я стоял, привалившись к стене; сзади, у дивана, Везунчик увлеченно слюнявил растрепанный теннисный мяч, готовый развалиться на половинки. — Я куплю продукты — и мигом обратно. Если задержусь, значит, очереди: не надо организовывать спасательную операцию и опять играть в «Догони меня, автомобиль», иначе Катя пропустит итоговые контрольные и останется на второй год.       На кончике языка крутилось раздраженное «Да понял я!», но после того, что случилось, у меня нет больше права ворчать. Я был оставлен за главного и конкретно налажал, благо сумел не допустить катастрофы… Ребра уже почти не болели, синяки практически сошли; Катя — вопреки запрету Марка — втихаря отрывала с краев ран темную корку, оголяющую тонкую нежно-розовую, толком еще не зажившую кожицу. Скоро от несчастного случая не останется на нас ни следа! — только внешне: память подобного не прощает.       Я запер дверь на ключ, как хозяин квартиры и приказал. Спрятал ключ на верхнюю раму вешалки, куда Катя не сумеет достать, встав на высокий барный стул. Хотя для полного спокойствия стоило бы и стремянку в кладовке приковать цепью к стене… или — проще — саму Катю.       Улыбаясь собственной сносной шутке, я вернулся в кабинет, ставший мне комнатой, и одарил громким вздохом открытый пустой чемодан, что терпеливо дожидался меня на газете перед диваном. Скоро снова в путь, вновь собирать вещи — ассоциация была не из приятных, словно моя попытка опять втиснуться в потерянную счастливую жизнь не увенчалась успехом и я вынужден в итоге покинуть это место. Однако, к моей нескончаемой радости, ситуация была диаметрально противоположной: мы вместе (уже чуть меньше, чем через неделю) отправляемся в путешествие!.. Куда? Отличный вопрос. Довольно сложно заполнять чемодан, когда не в курсе даже, какая будет погода в пункте назначения. Все, что мне пока удалось выведать, вытянула из Марка щипцами Лиза: мы едем на поезде. Все. Данный факт не шибко сузил количество вариантов: поезд не довезет нас на другой континент — спасибо на том; но по железной дороге можно добраться даже в Китай…       …Ладно, зубная щетка, бритва, гребень пригодятся хоть на МКС, положу пока их…       Тишину заскучавшей квартиры пронзила трель дверного звонка. Пихнув запасную зубную щетку в узкое вертикальное отделение, я выглянул из кабинета, будто одно это позволило бы мне узнать, кто стоит на лестничной клетке. Везунчик и думать забыл про измученный мяч, глядел то на молчащую дверь, то на меня — в немой надежде, что я, все ж являясь человеком, смогу разрулить ситуацию.       Марк что-то забыл?.. Я видел, он положил в карман ключи, значит, смог бы отпереть дверь снаружи…       Спокойно, не собираясь толком делать ничего, я успел дойти до дивана и пса, когда звонок проснулся во второй раз.       …Явно и не Лиза: ее палец вечно прилипает к кнопке, отчего и у жильцов этой квартиры, и у соседей лопаются барабанные перепонки да нервы.       Надо посмотреть в глазок. Если это не Марк, я не открою, но хотя бы смогу ему потом сказать, кто приходил; пусть решат, что никого нет дома…       Стоило мне поравняться с плюшевой конурой и собачьими мисками, из спальни Марка вприпрыжку выскочила Катя и прошмыгнула в прихожую, не сказав мне ни слова. Разумеется, я рисковал жизнью, спасая ее, без расчета на дружбу, но уже значительно позже инцидента на дороге надеялся, что настороженное детское сердце немного оттает. Видимо, плачевная судьба ее семьи не позволит Кате доверять человеку со стороны…       Девочка толкнула дверь, обеими запястьями опустив тугую ручку, фыркнула от усердия и отошла к тумбочке.       — Открой, это ко мне, — не то чтобы вежливо, но и не грубо сказала она.       Я взял сверху ключ, дважды повернул его в замочной скважине и, спрятав обратно на вешалку, отошел к деревянной арке, отделяющей прихожую от основной комнаты: Катин гость — ей дверь ему и открывать. А то однажды мне уже открыл дверь неизвестно кто, когда я явился сюда по приглашению Лизы… С ностальгической улыбкой я вспомнил ужаснейшую вторую встречу, не уверен, уступающую ли первой: кто бы мог подумать, что именно тот человек в итоге станет практически всем для меня…       Катя, справившись с дверью, распахнула ее наполовину. Счастливый взгляд ребенка был направлен влево — гость стоял за стеной, у звонка. Вот только глаза ее смотрели не прямо, как на сверстницу, а вверх — на кого-то высокого, взрослого… Жилистая мужская рука ухватилась за ребро двери, открыла ее нараспашку, и улыбка моя, зажженная солнечным прошлым, сошла на нет — под завывание злобных штормовых ветров. На пороге квартиры, олицетворяющей с таким трудом созданный (а три года спустя — восстановленный) рай, нарисовался человек, всего одной встречи с которым мне когда-то хватило за глаза и за уши.       — Дядя Леша! — радостно взвизгнула Катя. Она бросилась к моему врагу с искренним обожанием, он подхватил ее на руки и усадил на предплечье, второй ладонью погладил по спине. Их встреча походила на сцену из семейного фильма, отрывок счастливого конца, в то время как я застрял в экранизации ночного кошмара…       Бывший лучший друг старшего брата Марка угрюмо считал меня с пространства перед собой, чернильную кляксу, испортившую целый лист, но не позволил восковой улыбке угаснуть и, не сводя с меня глаз, поцеловал хихикнувшую Катю в щеку.       — А я не с пустыми руками, — продекламировал он.       — Конечно, я же на них сижу!       — Шутница! — Опустив Катю на ноги, он на секунду скрылся из вида, чтобы подобрать оставленный на бетонном полу пакет. Он не спрашивал разрешения войти, упорно продолжал игнорировать мое присутствие, как и всецело переключившаяся на своего гостя Катя. — Подумал, ты будешь в восторге. — Он присел перед девчонкой на корточки, стащил пакет с подарка и показал Кате черную прямоугольную коробку, на которой красовались три смазливых мужских лица, огненная пентаграмма посередке, а по углам — куча отвратительных морд компьютерных чудовищ и еще более неприглядных актерских рож. — Настольная игра по твоему сериа…       — КАК ЖЕ КРУТО! — подпрыгивая, как мяч, завизжала Катя. Ее высокий возглас счастья резанул не только мне по ушам: Везунчик, осуждающе рыкнув, почапал в кабинет. Жаль, у меня нет возможности поступить так же… Вне себя от радости, Катя выхватила подарок, загремевший карточками и кубиками. — Раздевайся! Пойдем вместе играть!       — Нет, — пришел я в себя и перегородил выход из прихожей: Катя пройти сумела бы запросто, но не этот человек. — Тебе вообще не позволяли заходить в квартиру.       — Я его пригласила, не груби! — надулась Катя, прижимая громоздкую коробку к груди и животу.       — Марк — хозяин квартиры, а не ты. Он сказал: сидеть дома, никого не впускать. Так что все гости — на выход.       Чтоб сильнее меня побесить, тот, кого Марк называет Лексом, слушал меня, улыбаясь: для всех — дружелюбно, но я-то видел ядовитую желчность за растянутыми в полумесяц губами да легким прищуром глаз.       — Иди пока в комнату Марка, — медово обратился он к Кате, то виновато глядящей на «дядю Лешу», будь он неладен, то гневно сверлящей повлажневшими глазами меня. То есть он и в спальне бывает… в спальне, где мы… где Марк… Кулаки стиснулись сами собой, что мой противник отметил еще более злорадной ухмылкой. — Я попозже приду, поговорю чуть-чуть с твоей нянькой.       — Он мне не нянька, — обиженно (на меня) просопела Катя, поторопилась выполнить просьбу и уже от самой двери спальни выкрикнула, как кинжал воткнула в спину: — ОН МНЕ ВООБЩЕ НИКТО!       Громко захлопнулась дверь. Еще один мяч в мои ворота — еще одно очко в копилку Алексея…       — Блудный сын вернулся, — всплеснул он руками, и не думая выходить за порог. — Наслышан от Кати: завалился без приглашения как гром среди ясного неба, злобно позыркиваешь на Марка, чудом не убил его племянницу; осталось отравить его собаку, чтобы получился «Роял Флеш».       — За дверь. Быстро.       — Раскомандовался. Тебя здесь вообще быть не должно, — спокойно парировал он.       — Как и тебя.       — Ошибаешься. Видимо, ты в курсе нашей совместной с Марком истории, раз смотришь на меня еще озлобленнее, чем при первой встрече. Так вот если бы я не уехал, если б с самого начала делал все правильно, то именно здесь я бы и был, по эту сторону порога; Валик был бы по-прежнему моим лучшим другом, Катя — моей крестницей, Марк — моим парнем. А тебя в его жизни не было бы и в помине. Ты — ошибка, глюк, приключившийся из-за парочки моих неверных действий. Что бы ты там ни пытался теперь исправить, ты уже не актуален: я был рядом с этой семьей последние три года, и ты видишь разницу: как Катя принимает меня — и с какой оправданной ненавистью глядит на тебя. Хочешь ей понравиться — не усугубляй ситуацию и впусти уже ее старого друга — меня.       Сведенные зубы ныли, пульсация этой боли передавалась в челюстные суставы, от натуги приподнявшие кожу лица желваками. Я горел изнутри, таял как свечка, а этот гад, стервятник, прилетевший три года назад полакомиться трупом моих отношений, непоколебимо отсвечивал самой стеклянной, пустой и холодной улыбкой из всех.       — Вон, — не отступил я.       — Упрямый идиот…       — Марк — хозяин квартиры, вот стой под дверью и жди его. С той стороны двери. Авось впустит.       — А иначе что, — осторожно осведомился он, дернулся вперед, видимо, намереваясь высокомерно склониться ко мне, но вовремя передумал, вспомнив про мои кулаки, — драться будешь?       — Не советую проверять, — проскрежетал я, неподвижный. Скованный нефтяными волнами прошлым. Я не дрался уже так давно… С того самого дня… Сердце бешено ускоряло ход, кишки сводило от нарастающей нервной боли. Прихожая плыла перед пересохшими глазами: казалось, вот-вот реальность подернется рябью, и я провалюсь в привычный ночной кошмар, пытающий теми бессилием, стыдом и пожирающей меня безвекторной злостью, которые я испытал, не сумев защитить себя…       Бравада сработала. Враг поверил оскаленной пасти, вздыбленной спине и глубокому рыку. Ненавидимый мною гость сделал широкий шаг назад. Я рванул к двери, как захлебывающийся — к поверхности воды! Со страшным грохотом захлопнул ее, запер на поворот встроенную в дверь задвижку, но и этого мне показалось мало — я не чувствовал себя в безопасности, едва сдерживал тремор в кистях и коленях. Закрылся еще и на ключ: четыре поворота ключа (возможный максимум) вместо двух. И все равно за тонким слоем выкрашенного в коричневый металла по лестничной клетке плавала акула, способная с легкостью перекусить меня надвое… Я не шел на кухню — бежал, тяжело топая. Мне нужен был стакан воды…       — Где дядя Леша? — недовольно спросила Катя, яростно сжимая обеими руками плюшевого кролика Марка. К таким испытаниям кожа на ее ладошках еще не была готова, корка потрескалась в нескольких местах, Кате было больно, но не так, как болела ее детская гордость.       — На лестнице, — как можно более безэмоционально ответил я. — Пока Марка нет дома, чужим сюда нельзя.       — Но я же его пригласила!!! — слезно выпалила Катя и понеслась босиком в прихожую. Открутила задвижку, навалилась на дверь. Еще и еще — безытожно, ведь я закрыл нас на ключ, а он в недосягаемости, на вешалке. — НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! — ревела она, размахивая игрушкой по пути к спальне Марка. — КОГДА ЖЕ ТЫ ИСЧЕЗНЕШЬ! ТЫ ВСЕ ТОЛЬКО ПОРТИШЬ! ТЫ ЗЛОЙ И РАССТРАИВАЕШЬ ВСЕХ! УЕДЬ УЖЕ В СВОЮ ЭТУ АНГЛИЮ И НЕ МУЧАЙ НАС!..       Закрывшаяся дверь в спальню выстрелила как из дробовика! — Катя не поскупилась на силу. Я стоял, согнувшись над графином с водой. Пальцы тряслись, хоть и упирались в столешницу стойки. Сердце сотрясало рубашку.       …Он для Кати не просто «знакомый ее дяди», а сам как член семьи… Они часто виделись, он бывает здесь, когда ему заблагорассудится; может даже, они гуляли вместе по выходным: он, Марк и Катя — как Паша, отец и я, когда я был маленьким… Три года он наверстывает упущенное, три года втирается в доверие. Сколько времени потребовалось, чтобы войти в эту семью?.. За полгода мы с Марком стали друг для друга всем, а этот крутится поблизости три года… Три года наедине с Марком, пока Катя спит… Три года… Три года…       Я так и не попил, хотя в горле пересохло все до рези. В глазах застрял песок. В мозгу осела пыль и припорошила весь здравый смысл, подменив им невыносимые фантазии о чужом раю на кладбище моего личного «долго и счастливо». Время неслось во весь опор. Дважды щелкнул замок. Опустилась ручка, но дверь не открылась. Еще два поворота ключа — и лишь тогда Марк попал домой с двумя раздутыми от продуктов тканевыми сумками. Я не бежал его встречать, за меня несколько сонно, медлительно это сделал Везунчик. Кроссовки остались у тумбочки, Марк донес сумки до кухни и аккуратно опустил их на пол у крайнего барного стула.       — Я… встретил Лекса в парадной, — осторожно начал он.       Уже тогда я ощутил в полной мере, что сорвусь: что словесно нападу на того, кого обидеть хотел бы меньше всего; что, как и выкрикнула Катя, возможно, до сих пор плачущая из-за моей твердолобости, начну мучить Марка тысячей своих теорий на его счет; что вымещу гнев на сложившуюся совсем не так, как я хотел, реальность на невинной жертве, попавшемся под руку человеке… Чтобы не стать подобием его умершего отца-садиста, я молча обошел стол, удивленного Марка, прикованного ко мне взором, затихшего у сумок Везунчика и скрылся в кабинете. А через пять минут, одевшись, с кошельком в кармане — и все, ушел.