Совсем не мечта!

      Повстречавшийся в парадной Лекс кратко изложил мне свою версию событий. Пропитывающая слезами мою подушку Катя — подробно и эмоционально — свою. Но проблема заключалась в том, что я так и не увидел произошедшее глазами Антона. Или, вероятнее, в том, что именно его точку зрения я считаю наиболее важной… Почти сразу же, как он ушел, я попытался связаться с ним, но на звонок «ответил» Везунчик, вопросительно выглянувший из кабинета, где Антон свой телефон и оставил. Куда он мог направиться, я не знал. Да и не имел возможности, как раньше, безрассудно следовать за его импульсами: теперь на моей ответственности ребенок. Ребенок, раздавленный невозможностью противостоять власти взрослого; ребенок с потрескавшейся и кровоточащей коркой на заживающих руках; ребенок, терзаемый и нелюдимостью, и виной, и гордостью, мешающей разобраться хотя бы со вторым — извиниться, взять все сказанное в сердцах обратно. Конечно, я звезд с неба не хватаю, но сумел-таки догадаться, что Катя не выносит не Антона, а тот хаос, который он привнес в нашу размеренную жизнь, пугающее чувство новизны, отсутствие предсказуемости, а значит, крепчающие с каждым днем тревоги. Он — все то, от чего прежде я по глупости прятал Катю, как поступала со мной и мать; он — улица, просочившаяся в, казалось бы, неприступный и потому безопасный дом; он — чужак в узком круге знакомых, и черт знает чего от него ожидать. В отличие от Кати, я надеялся, что все-таки знаю… Что Антону нужно время, чтобы побыть одному, собраться с мыслями, охладить голову, после чего он обязательно вернется. Вернется — так-то оно так, раз все, и даже телефон, осталось дома, но когда вернется и в каком состоянии?..       Словно верная жена, я ожидал его возвращения, сидя на кухне. Входная дверь была не заперта: он ведь ушел без ключа, а если я запрусь и ему придется звонить в дверь, думалось мне, его решимость дождаться меня на лестнице пропадет, и он уйдет на еще более длительный срок… Днем мы с Катей сыграли на кухне в подаренную Лексом настольную игру. Она на четверых, но что-то я сомневаюсь, что Антон захотел бы к нам присоединиться, как и пригласить на партейку-другую самого Лекса. Моя жизнь изменилась, а я не нашел путей Антону об этом сказать… Вечером мы делали за барной стойкой уроки. Пока Катя напряженно думала, я замирал с ручкой в пальцах над тетрадью в клеточку и бездумно пялился на дверь, точь-в-точь собрат Везунчика. Надеюсь, он не наделает глупостей, не влипнет в передрягу…       Я оставил свой пост надолго всего раз — уже ближе к ночи, чтобы по традиции посидеть чуток у Кати на кровати, поговорить о дне минувшем и предстоящем. Наверное, стоило как можно раньше обсудить с ней близящееся расставание, поездку с Антоном, но… явно не сегодня. Пусть завершит этот непростой день с накопившейся охапкой негатива, а не целой корзиной, нечего добавлять ребенку терзаний на ночь глядя.       Из детской, а следом и из своей спальни я вышел минут через двадцать. Искренне рассчитывал увидеть Антона в кухонном закутке, наверняка, голодного, хмурого, может, мокрого из-за дождя, который час стучал по окнам кабинета и спальни. Но нет. В «дупле» плюшевого домика от мерного глубокого дыхания вздымался собачий бочок — и вот то единственное движение, которое наблюдалось в этом помещении. На всякий случай я заглянул и в кабинет, постучался перед тем, как сунуть голову за дверь. Никто не ответил. Да и за дверью не оказалось никого…       Мне стоило уйти, вот только бывшая «мастерская» приобрела особую гравитацию, сопротивляться коей я пока не мог: все в ней дышало Антоном, хоть здесь он не особенно-то и обжился. Немногочисленные мелочи, в том числе и телефон, лежали скромно на самом краешке стола, остальные вещи помалкивали в сумке; у застеленного дивана на газете стоял раскрытый чемодан, пустой, не считая торчащей из кармашка зубной щетки. Решил съехать после стычки с Лексом?.. Неразумный ревнивец!.. Лекс мог ему с три короба наговорить, но вместо того, чтобы остаться, расставить все точки над «i», Антон сбегает и шляется не пойми где, вдобавок решив собрать манатки и окончательно отдалиться!.. Злость и решительность перевесили чашу весов, подняли страх с бессилием в воздух! Грубо я выхватил с книжной полки пятерку томов, переселил их на пол — еще несколько — туда же — опять и опять. Я вычищал белоснежные полки, обнажал шершавую заднюю стенку, которую не лицезрел годами. Не стал трогать лишь самые верхние полки, куда не дотянуться без лестницы. Обездоленные книги я партию за партией выносил на диван. На кухонную стойку перетащил компьютер, клавиатуру с мышкой, кольца толстых проводов; у Антона есть ноутбук — целый стол в его пользование! Десяток полок! Из спаленного шкафа я принес несколько тканевых коробок для белья, чтобы Антон мог на книжных полках хранить одежду. Я действовал как знающий о безответности ухажер, заваливающий все новыми подарками девушку, которая твердо вознамерилась бросить его, — словно вещи способны отдалить нежелательный финал. В порыве паники я расстегнул чужую сумку, забрал лежащие сверху носки и трусы и запихнул в ближайшую коробку, мол, теперь-то он точно останется, раз у меня в заложниках его одежда! Жалкое зрелище…       Я сбежал из комнаты как с места преступления убийца, осознающий, сколько отпечатков пальцев и следов обуви оставил, но поделать с ними ничего не может; с тяжким волнением и смятением на сердце. Диван был сплошь занят покривившимися стопками книг. На стойке у стены поблескивал монитор, лишенный питания — свесивший хищную двузубую вилку с барного стула. Я выключил свет в квартире, оставил только лампу над плитой, встроенную в вытяжку, подсветив тем самым накрытую крышкой сковородку: под толстым прозрачным стеклом, покрытым остывшими каплями, остатки тепла теряли жмущиеся к золотистому картофелю котлеты. Еще один дар с мольбой между строк не менять едва воссоздавшееся равновесие… Хотя какое тут равновесие: Антон попал под машину, ежедневно вынужден хлебать пассивную агрессию Кати, теперь вот вообще сбежал, бродит по улицам; израненная Катя кричит, плачет, тлеет изнутри; и только я радуюсь, что «вся семья в сборе», тупой идиот…       Я ненавидел себя, нарезая круги вокруг дивана, — продолжил самоистязание в постели: если не высплюсь, мозги не будут работать, а завтра (уже сегодня, время перевалило за полночь) предстоит не только работа над непростой главой, но и помощь Кате с уроками. Никогда не заведу своего ребенка, чтобы не проходить через этот ад в четвертый раз: хватило школы своей, Лизиной — и вот опять. Эти мысли заместили плотоядные волнения по поводу Антона: засыпал я, морально готовясь днем решать задачи про движущиеся навстречу друг другу поезда и их неусидчивых пассажиров. Вот бы хоть раз попалась задачка, в которой эти два проклятых поезда столкнулись и никто не выжил! — жаль, в этом случае учитель математики все равно заставил бы считать, сколько гробов должны заказать все родственники и в какую цену, если дубовый стоит в два раза дороже соснового, а гроб из красного дерева — в пять раз дороже дубового… Измученный, на пороге засыпания я мысленно бредил: «Поезд, заполненный тридцатью гробами, прибыл на станции «А», где из него вынесли десять гробов, а двенадцать внесли. На станции «В» — вынесли три первоначальных гроба и пять из новых двенадцати. Сколько гробов доехало до станции «С» и какой процент из них составляют гробы, загруженные на станции «В»?» Вменяемые люди считали б овец, я ж порывался решить задачку, написанную на коленке истощенным мозгом, что убедил меня в необычайной важности поиска ответа.       Повеяло прохладой. Сквозняк пронизал квартиру, невидимой морозной лентой протянулся по прихожей, обогнул диван, качнул дверь моей спальни и сбежал через окно, поставленное в режим микропроветривания. В футболке и пижамных штанах, я поежился под пухлым одеялом.       Вскоре резко пахнуло алкоголем. Одеяло потяжелело в ногах, особенно над бедрами. Моя голова лежала правой щекой на подушке, потому левой не удалось спастись от томного прикосновения жарких губ… Они приникли надолго, оставили слегка влажный след, тотчас притянувший холод, и иней на нервах стал еще отчетливее в контрасте с последовавшим за этим поцелуем — ниже, почти у уголка моих губ. Я двинулся в мягкой тесной темнице. Вес давил на руки и пояс — я мог оторвать от постели лишь голову да при желании бессильно подрыгать ногами, что мало бы мне помогло. Сон еще склеивал веки; не без труда я открыл глаза, проморгался в темноте, повернув лицо прямо, — и от внезапности вжался в подушку, потому как мои губы присвоили другие, обветренные, горьковатые из-за остатка на них алкоголя, раскаленные, нежные, как и облизавший мои губы язык…       — Что ты делаешь?.. — шепотом спросил я, задыхаясь: от выплеснувшегося в кровь адреналина сердце билось гулко, сноровисто, вкладывало в каждый поредчавший удар всего себя, точно таран, норовящий разнести вдребезги ворота-ребра.       — Пристаю, пока ты спишь, — не понижая голоса, ответил Антон. Его речь была не такой чистой, как обычно, заметно медленнее, отчасти как «с кашей во рту», зато тон обнадеживал: уж лучше тоска, чем равнодушие или жгучая ярость.       — Где ты был целый день?..       — Не все ли равно? — Он предпринял еще одну попытку глубокого поцелуя, но и в этот раз я не разжал челюстей, а говорил лишь тогда, когда лицо его было подальше от моего — чтоб не подловил и не взял желаемое сноровкой.       — Я себе места не находил… Ушел без телеф…       — ТЫ себе места не находил? — издевательски прыснул Антон, и я зашипел на него диким гусем:       — Катя спит!..       Он плюхнулся на свою половину кровати, так и не стерев ухмылку с лица. Она сползала сама, являя болезненную гримасу, глубокий раскол, перечертивший его сердце надвое.       — Это я себе места не находил, ясно? — вкрадчиво вымолвил он, потонувший в потолке, мертвой топи. — Ты с этим… с этим мудаком здесь три года зажигал, пока я из кожи вон лез, чтобы быстрее закончить программу обучения и вернуться!..       — Да о чем ты вообще?.. — Я сел, уперевшись одной рукой в подушку. Тень моя скрыла лицо Антона от света фонарей, но спутанный блеск его глаз, устремленных к люстре, от этого не потух. — Я не знаю, что Лекс тебе наговорил, но ничего из того, что ты назвал «зажиганием», не было… Он помог матери с работой, втерся ей в доверие… После — подлавливал нас с Катей на прогулках, начал заваливать ее подарками… Она не доверяла ему, пока он не стал чуть ли не через слово упоминать, что он — старый друг ее отца… Он рассказывал ей про него байки, травил душу ребенку, и Катя повелась, как и мать; с обеими он завел привычку переписываться, обходя меня, чтоб я не мог повлиять никак на это…       — А может, ты и не хотел это прекращать? Не пытался!       — Катя спит, тише!.. Что я должен был им сказать, по-твоему, как объяснить, почему им нельзя с ним общаться?.. «Он отсасывал мне в шестнадцать, пока я спал, а потом вообще сбежал чуть ли не на десяток лет, поэтому вы тоже должны быть на него обижены»?!..       — Что?.. — мигом побелел Антон, перевел потерянный взор на меня, самую малость приподнявшись с подушки.       Проклятие! Он же про это не знал! Так тупо проговорился, распалившись от злости!..       — …Да ты что, нет! — взмолился Антон, рухнул обратно затылком на подушку и вдавил в закрытые глаза запястья до отчетливой ряби под веками. — Ты же говорил, что я — первый мужчина!..       — Антон, Катя спит, голос убавь!.. — рыкнул я, неизменно не выступая за границы шепота. — Я не хотел, чтоб ты знал — или узнал вот так об этом; именно такой реакции и боялся… Сосредоточься на другом: на том, что сейчас между мной и им ничего нет и быть не может…       — Да как тебе верить-то вообще после таких секретов?! — разъярился он, отняв руки от лица.       Я не выдержал — не мог позволить разбудить племянницу, как и ей — увидеть человека, которого она откровенно недолюбливает, в таком раздрае (в душе еще теплилась надежда когда-нибудь их примирить). Повинуясь необдуманному импульсу, я взобрался на Антона, как пятью минутами ранее он сидел на мне, и зажал ему рот, приковал его голову к подушке. Он попытался дотянуться до моей руки — второй я отхлестнул его ладони, и они обессиленно, словно обезглавленные шеи морского чудовища, упали на ледяную простыню. Язык Антона прошелся между сжатыми пальцами: он делал это без пошлого расчета, из детской блажи, чтобы вынудить меня отдернуть руку, вот только три года без чужих прикосновений превращали жалкие искры зажигалки в освещающий все небо салют… Горячая влажная плоть вновь и вновь пробегала по пальцам, по подушечкам ладони и по середке нее. Слабела не только правая рука — все тело, безмолвно умоляя меня подчиниться вспенившейся до краев чувственности, проиграть Антону, капитулировать с мычащим стоном… Он заметил, как потяжелел мой взор, как дыхание стало еще более сбивчивым, глубоким, а кожа — запылала от жара. Я освободил его губы, бликующие во тьме от слюны, как и моя ладонь.       — Больше… я ни в чем тебя не обманываю… — тяжко выговорил я. — И скрывал лишь потому, что заботился о твоих чувствах… Важно ли, кто был до нашего знакомства, тогда как после… не было и не будет никого?..       Я ожидал чего угодно по окончании своей речи, но только не бездействия, заставшего врасплох. Антон глядел на меня со снисхождением, хотел как минимум обнять, однако не пошевелил и пальцем. Оно и к лучшему: он пьян…       — Может, хватит волноваться о том, как именно ты выглядишь со стороны и что о тебе скажут окружающие? — не очень четко заговорил он с повелительной хмуростью на лице и в голосе. — Здесь никого нет. Прояви уже инициативу. Сделай то, чего хочешь: оседлай мой член, думай только обо мне…       — Г-господи, Катя спит!.. — бросило меня в краску. Инстинктивно я зажал Антону рот уже двумя руками, и он приглушенно рассмеялся в мои пальцы. К-конечно, как смешно! — выбить человека из колеи всеми этими… пошлостями… глупостями!.. — На днях — пиво, — припомнил я, — сейчас ты вообще вдрызг пьян… Антон, как часто ты пьешь?..       — Прекрати, ты мне не третий отец! — Он смеялся в потолок отрывисто, надрывно, практически без звука, но с интенсивным сотрясанием тела, как рыдал… Я же терпеливо ожидал, когда приступ притворства закончится.       Скоро Антон затих под моими руками, отстраненно смотрел в пустоту. Я медленно отпрянул от него, как человек, осознавший, что приемы первой помощи, к несчастью, не заставили сердце пострадавшего биться… Я не знал, поверил ли он мне, сказавшему чистую правду. Не видел, какие ядовитые эмоции отравляют его кровь в данный момент, но искренне желал облегчить страдания Антона — в хорошем, не фатальном смысле.       — Хочешь, покажу тебе свое сокровище?.. — тихо спросил я, чем мгновенно привлек его внимание. Антон трижды кивнул, непосредственно, как ребенок, и, не вставая с постели, я полез в свою прикроватную тумбочку.       Вернувшись на коленях, увязая в одеяле, как в снегу, я держал в левой руке предмет маленький (между сжатыми пальцами проглядывала тонкая стальная цепочка), а в правой — прямоугольную деревянную рамку.       — Я надеялся, ты зеркало поднесешь к моему лицу, — кисловато улыбнулся Антон.       — Лучше…       Я разжал пальцы левой руки, и на цепочке к груди удивленного Антона спустился двухцветный осколок пластика — кусочек электрочайника, когда-то нечаянно расколоченного им.       — Ты три года хранил… — Тронутый до глубины души, Антон произнес это все же с заметным осуждением, мол, совсем нездоровый, цепляешься за всякий хлам, пусть и памятный…       — Ты же хранил его до того момента… Возвращаю, если нужно… Если не будешь без меры пить, — значительно тверже поставил я ультиматум.       Осколок поднялся вместе с моей рукой перед севшим Антоном, покачивался, будто карманные часы, помогающие в работе гипнотизера. Он думал. Недолго, но все же задумался, верно? Значит, и сам понимает, что в какой-то момент от безысходности и грусти потерял контроль над тягой к запиванию проблем. Наконец, он бережно забрал у меня кулон и надел с почти теми же почетом и внешним достоинством, с коими олимпийские чемпионы принимают медали.       — А там что? — указал он на деревянную рамку, правда, сперва (постаравшись сделать это украдкой) вытер тыльной стороной ладони повлажневшие глаза. Как писатель я был бы рад подобрать поэтичные слова, озвучить лиричное предисловие, но вовремя осознал: театральность все только опошлит. Потому я молча развернул фоторамку, прижав держащие ее руки теснее к груди.       На вертикальном снимке, который, к счастью, в ночи сумел разглядеть Антон, на деревянной скамейке электрички сидели два счастливых мужчины. Летний солнечный свет из широкого окна падал на наши прижатые друг к другу колени, на голову шестнадцатилетнего Антона, лежащую у меня на плече, на его руку, держащую меня у локтя. Это фото, сделанное Лизой на телефон, — единственный совместный снимок…       — Я стеснялся просить тебя фотографироваться вместе, — внезапно озвучил Антон мои мысли. — Боялся, усмотришь в этом прилипчивость, приторность — устанешь и прогонишь взашей…       Я тоже… Я громко сглотнул, вслух сказать не сумел.       — Секунду! — Антон вскочил с постели, громко топая, помчался в кабинет, по пути поскользнулся в носках, но все же устоял!..       Он ведь вернется не менее тихим… Чтобы отвести от, надеюсь, по-прежнему спящей Кати удар, я оставил драгоценную фоторамку на тумбочке и пошел вслед за ночным визитером. Мы встретились на полпути — у дивана. Восторженный, с горящими глазами, Антон разблокировал свой смартфон, бешено затыкал пальцами по экрану и через несколько секунд сунул мобильный мне в лицо, настолько близко, что от подсветки боль пронзила глаза, а открытое фото расплылось, однако в этой луже блеклые цветов я запросто сумел распознать тот же снимок! — Лиза отголосок того далекого чудесного дня прислала и Антону.       — Все время! — сбивчиво выпалил он, еще раз тыкая телефоном мне, отшатнувшемуся, в нос. — С того самого дня! Даже и не думал удалять!..       — Тиш… — попытался я умерить его пыл, но как только смартфон отправился в карман уличной одежды, в которой Антон вдоволь повалялся в моей чистой постели, его руки загребли меня, прижали к себе до боли в плечевых суставах, а рот накрыли его губы! В такой скованной позе — солдатиком — сопротивляться у меня возможности не было; быстро Антон волочил меня к подлокотнику, я пытался его предупредить, но горло покидало лишь невнятное мычание, растворяющееся в насильном поцелуе!..       Случилось то, чего я и боялся: с легкой руки Антона мы упали на диван — на книги! — твердые, с острыми ребрами, тотчас впившимися в наши кости! Томики глухо посыпались на пол, где быстро оказались и мы, стонущие от боли. Из мягкой конуры светил глазами-блюдцами перепуганный не на шутку Везунчик: такой грохот посреди спокойного-сладкого сна!..       — Какого дьявола?!.. — поморщился Антон, гладя только-только зажившие ребра.       — Я пытался сказать, но ты не дал мне вставить ни слова! — От интенсивной тупой боли я озлобился, встал с пола первым, чувствуя руками и спиной, как расползаются по коже синяки. — Я убрал все лишнее из твоей комнаты: полки и стол — все в твоем распоряжении! Не надо съезжать из-за Лекса: он — никто и в этом доме не жил, в отличие от тебя!.. Больно — капец!!! Котлеты на плите! Дурак! — бросил я в сердцах на прощание и вернулся в спальню, как и полагается в квартире с ребенком, один.       Обезумевший пульс танцевал канкан, кровь шумела в ушах, ушибленные места нещадно ныли! Но перед глазами застыло то последнее, что я увидел, сбежав в свою комнату: Антон улыбался…