Совсем не мечта!

      Всепоглощающий огонь, ночью разожженный Антоном, не смогла погасить даже сильная боль от падения на книги, хитро отомстившие мне за лишение крова. Ранним утром заняв место под горячими струями воды, словно в бесцветную мантию облачившись, я стоял в душе лишний десяток минут, мыслями припертый к стенке. Три года я не получал поцелуев… Три года не чувствовал жаркого мужского дыхания кожей… И от одного воспоминания об этих и иных ощущениях, внезапно испытанных несколько часов назад, — бежали мурашки — дыхание комкалось в груди — все тело подчиняла слабость сладострастия… Признаться, после отъезда Антона я был твердо уверен, что молодость моя, как бы странно это ни звучало в столь раннем возрасте, подошла к концу. Я не наказывал себя одиночеством, не запирался от депрессии в четырех стенах; всего лишь понял, что размениваться на меньшее я больше не способен, а кого-то так же сильно полюбить, банально, не смогу. Я вернулся к тому, с чего начинал: к собственному обществу — во всех возможных смыслах. Застоявшуюся чисто человеческую нежность направил на воспитание ребенка, как делал уже, пока росла Лиза; сексуальную неудовлетворенность и романтическое одиночество — в творчество. Страдания создателя не делают произведение искусства априори лучше, но если автору есть что сказать, осмысленность работы его должна цениться больше, чем красота ради красоты и печаль ради печали.       Когда я вышел из ванной, на часах было уже близ десяти часов. Антон из своей комнаты пока так и не показался; на плите стояла пустая сковорода под перекосившейся крышкой, значит, картошку с котлетами он все-таки ночью умял и не лег спать голодным. А может, наевшийся вдоволь там же, где и напился, съел приготовленный для него ужин из чувства благодарности, частички вины. Меня радовал любой вариант, ведь так или иначе, он думал обо мне. В то время как я ворочался в постели, стараясь выкинуть из головы фантазии о продолжении прелюдии и погрузить наконец уже кипящий мозг в спячку…       В халате, со сложенной пижамой в руке, я отправился в спальню, чтобы переодеться. Открыл дверь — и замер на пороге, поперхнувшийся вдохом. Растрепанная Катя сидела у меня на подушке и с неописуемой грустью в больших потухших глазах смотрела на фото, которое ночью или хотя бы утром я, идиот, не подумал убрать обратно в тумбочку… Как бы сильно Антон ни изменился, он все равно угадывался на снимке. А угадывался ли так же просто характер наших отношений?..       — С добрым… утром! — с беззаботностью плохого актера воскликнул я, по-новой складывая пижаму, лишь бы глаза и руки чем-то занять. — Что поделываешь?..       Катя оторвалась от фото, но не отставила его обратно на тумбочку. Взглянула на меня, обдумывая гораздо больше, чем способна была произнести.       — Не знала, что у тебя есть такая фотография. У нас нигде здесь нет фоток: ни с родителями, ни с бабушкой, ни со мной…       Я отложил пижаму на дальний край кровати, присел рядом с Катей, получше запахнув халат.       — Ты поэтому грустная? Я думал, фотографий в планшете и телефоне тебе достаточно, но если хочешь, можем распечатать и поставить фоторамки у тебя в комнате или повесить их на стену…       — Я не поэтому грустная, — качнула она головой, и по пышному спутанному кофейному сену пронеслись солнечные блики. — Вы были вместе, да? — произнесла она, повернув ко мне фото.       — Ч… что?.. В каком смысле?.. — Сердце выколачивалось как сумасшедшее! Я словно попал в фильм ужасов, где вместо психа-убийцы без ножа меня собралась резать правда!..       — Как парочка.       — Да что ты… глупости говоришь! — искусственно — уж как получилось на нервной почве — рассмеялся я и легонько ущипнул Катю за нос. Непоколебимо серьезная, она продолжила не мигая смотреть на меня и беззвучно стыдить за ребячество в такой ответственный момент. — Солнышко, мы не можем быть парочкой, потому что два парня…       — Ой, да я же не младенец с соской! И не «динозавр», как бабушка! — рассерженно всплеснула руками Катя. Фотография вместе с держащей ее кистью взлетела — я дернулся следом от страха, что рамка упадет и разобьется, чем, кажется, лишь больше выдал себя… Снимок же благополучно вернулся на Катины колени. — Я знаю, что бывают геи и всякие другие люди. В моем любимом сериале у охотницы на чудовищ есть девушка. А в мультике, который я смотрела когда-то, у мальчика было две мамы — ну и что тут такого… Ты поэтому впустил его в дом?..       Я не знал, что ответить. Думал, что не знал, но до чего же просто было найти ответ по сравнению с тем, как за полминуты усложнился разговор!.. На Катиных глазах выступили слезы:       — Раз он вернулся, ты теперь уедешь с ним, будете жить вместе, а меня бросишь?.. — проплакала она, отшвырнув фоторамку на соседнюю подушку. — Три года назад мы почти не виделись — потому что он был здесь… Мы опять не будем вместе?..       Опустив лицо, она втирала кулачками соль в и без того покрасневшие глаза; пунцовые щеки покрылись крупными белыми пятнами. Пребывая в непередаваемом ужасе, я наблюдал, как доверяющий мне ребенок рассыпается на звонкие осколки… и в сознании на скорости «Сапсана» проносились лишь неправильные мысли! Я ведь действительно уезжаю с Антоном — на время! На несколько дней! Но как объяснить это Кате теперь, когда она надумала себе на беду столько лишних волнений?.. Пока я встречался с Антоном, я и правда практически не видел племяшку — что мне ей об этом сказать? Как было все на самом деле? — что Валик запретил мне, «извращенцу» и «сумасшедшему», приближаться к ребенку?.. Катя и так не видит отца, скучает по нему столь же сильно, сколь и по маме, — я не могу бросить ком грязи в него, пусть в таком случае и сказал бы чистейшую правду: этот неприглядный «снежок» так или иначе угодит в саму Катю…       Я обнял племянницу, позволил ей просолить лацканы халата насквозь, покачивался с ней, повторяя в гнездо спутанных волос слова ободрения — ту часть правды, кою мог позволить себе в данный момент: что никогда не брошу ее насовсем; что буду рядом, пока она сама не прогонит; что никто никогда не сумеет заменить эту девочку в моем сердце… И только тогда, когда слезы Кати иссякли, я решился поговорить с ней о предстоящей поездке. Как со взрослой — так ей и сказал. Обнимая подушки под нашими головами, мы смотрели друг другу в глаза, я подробнейшим образом пояснял для нее свои планы, а она внимательно слушала, изредка кивала и громко всхлипывала, чтобы не устроить сопливое болото на подушке.       — …Это займет всего несколько дней, — сообщил я, сведя поднятые брови, наморщив высокий лоб, — будто выпрашивал разрешение на поездку у ревнивой жены. — Я не собираюсь там оставаться, только… освежить воспоминания — или перебить их, ведь столько лет прошло, там все, должно быть, уже по-другому…       — А если и правда по-другому, ты расстроишься?       — Думаю, да…       — Тогда зачем ехать?       Я и сам не знал ответа, задавался тем же вопросом с момента, как Антон и Лиза принудили меня взять ответственность за свои пьяные бредни. Так что честно поджал губы, дернул плечами. Катя нахмуренно глядела на меня, под каштановым стогом на ее голове шла напряженная работа.       — Ты должен будешь присылать мне фотки и видео каждый день, — наконец, выдала она, надув губки бантиком.       — Конечно, — облегченно улыбнулся я.       — И звонить!       — Обязательно. И привезу тебе каких-нибудь вещей оттуда.       — А каких? — вмиг переключилась Катя. Такая безмерная жадность может умилять только в детстве!       — Не знаю, как сейчас, но в моем детстве поезд делал остановку на станции, где к нему сразу же подбегали десятки людей с плюшевыми игрушками! В том городке было что-то вроде завода, и, видимо, люди смекнули, что можно немного подзаработать, покупая игрушки задешево там, а на вокзале продавая подороже. Бабушка — еще моя бабушка — говорила, что работникам завода вместо денег платили игрушками, но эта история еще тогда не внушала доверия…       — Я не хочу новых игрушек, — вновь сверкнула она каплями на длинных пушистых ресницах. — Я хочу, чтобы ты обязательно вернулся…       Тихонько шмыгая носом, Катя подлезла ко мне вплотную и спряталась в объятиях, как медвежонок под боком у мамы-медведицы.       — Естественно, вернусь, — пообещал я, губами прижимаясь к ее макушке. Погладил по спине, маленькой, хрупкой, выгнутой колесом, отчего тонкий позвоночник прощупывался пугающе четко. — И все опять вернется на круги своя…       …Вот только к чему мы в итоге придем: к тому, как я жил с Антоном, или к тому, как не менее счастливо провел три года с Катей?.. Я думал об этом, уединившись в спальне и переодеваясь — готовя завтрак на троих — перекладывая румяные, чуть подгоревшие сырники на три ожидающие ценного груза тарелки. Увязший по уши в «А если бы да кабы…», я не заметил, как открылась дверь в бывший кабинет, так что, повернувшись с новой порцией сырников к столу, чуть не выронил сковороду — передо мной стоял зомби… Шевелюра цвета мать-и-мачехи напоминала ровно тот же сумасшедший вихрь, какой обычно мне никак не продрать расческой во время ежеутренних пыток Кати. Кожа лица посерела, вокруг порозовевших белков нарисовались внушительные тени, и на удивление желчное выражение лица обворожительности ночному балагуру никак не прибавляло.       — Знаю, — хмыкнул он, разлепив сухие блеклые губы, и тяжело опустился на ближайший стул. — Предпочитаю начать день без нотаций…       …Сколько же он выпил вчера?..       Из спальни вышла переодевшаяся в полосатый сарафан Катя. Почти одновременно непримиримые, чуть ли не природные враги взглянули друг на друга: Антон — с усталостью, из-за плеча, а Катя — исподлобья, но беззлобно, скорее оценивающе. На мгновение она перевела взор на меня, вздохнула, как дочь аристократа, заскучавшая от ничегонеделания, и, сцепив руки за спиной, словно ученый ворон, деловито прошествовала в ванную комнату.       — Надо же, не попыталась меня взглядом поджечь, — не то пошутил, не то удивился и обрадовался Антон, просто эмоциональностью его закусило похмелье. Лишь со второго раза подцепив пластиковую крышку графина, «ценитель алкоголя» присосался к стеклу и убавил воды в нем почти на пол-литра — громко, как лошадь; роняя капли на ключицы, подчеркнутые расстегнутым воротником светло-лимонной рубашки. — Молчи, — напомнил он, криво вернув на место крышку.       — Молчу… — буркнул я подталкиваемым лопаткой сырникам.       — Ты думаешь — мне это не нравится. Из-за твоего лица я практически слышу, как осуждение и «папочкины лекции», как это Лиза называет, с шелестом фольги трутся друг о друга внутри твоей черепной коробки в попытке протиснуться ко рту и испортить мне настроение…       — А, так это оно у тебя хорошее. Какой же ты, должно быть, душка, когда оно плохое. Прошу, — пододвинул я к нему тарелку и вилку.       — Многовато…       — Остатки распихаешь по карманам — на обед.       Антон улыбнулся, уткнувшись в тарелку, в просвет меж рукой и столом увидел пианино, чернеющее у светлой стены, и отложил вилку раньше, чем попробовал бы плоды моих трудов.       — Я, конечно, рад, что оно все еще здесь, — кивнул он в сторону самого большого в моей жизни подарка, — но ни разу пока так и не слышал, как ты на нем играешь.       — Поигрываю, когда мы с Везунчиком дома одни.       — Сыграй сейчас.       — Се…сейчас мы с ним не одни… — с трудом нашел я, что ответить.       — Да ладно, давай, что-нибудь короткое. Я вообще не умею, так что смеяться не буду.       Последняя фраза вроде как должна была меня успокоить, однако, если честно, только оскорбила: «Это что еще значит?! Почему в моей игре на пианино должно быть что-то, способное стать поводом для смеха?!..» Задетый не до глубины души — до глубины эго, кое, как водится, простирается значительно дальше, я с гордо поднятой головой прошел к музыкальному инструменту и сел. Машинально вставшая на педаль нога с оной соскользнула — раздался глухой удар, и пианино загудело спросонья. Это было так же до стыдного неловко и совершенно непрофессионально, как если бы взяв гитару, я б тотчас застрял пальцами между струнами. Губы Антона дернулись (я видел…), но улыбку он сдержал, искренне надеясь на продолжение. Не будешь смеяться, значит? — я бы запросто заставил его нарушить данное слово, если б криво-косо сыграл одним пальцем «Собачий вальс». Но он озвучил просьбу не ради издевок, мне тоже не стоит превращать это в сюр.       — Что сыграть?       — Не имею понятия. Вырази то, что на душе.       Я обратил глаза к полировке. Из-за лакированной завесы двойник из параллельного, деревянного мира смотрел в ответ с тревогой и виной… Пальцы легли на клавиши: руки помнили сами, как играть, и если сдерживать их, пытаться вспомнить умом и осмыслить — собьюсь. То, что у меня на душе, — то, что на сердце, подменившем мое, три года назад на кусочки разбитое…

— Ты видишь: вот горит моя звезда. Ты спишь с морями светлыми, С полынью или ветрами, — И смотришь в ночь — в такую ночь, Что поскорей бы утро, Иначе трудно чем-нибудь помочь… Солнцу пожалуйся, Ветру пожалуйся, Шпалы за поездом пересчитай!.. Только, пожалуйста, Только, пожалуйста… Очень прошу тебя… Не уезжай…

      Из-за приоткрытой двери ванной выглядывала Катя. Я отдернул руки от пианино так, будто всему свету поведал чужой секрет, который пообещал до гробовой доски хранить в тайне. Катя медленно шла, подходила ко мне под погрустневшим, понимающим (не только меня, но и ее) взглядом Антона. Самое страшное, что я мог тогда вообразить, — что Катя воспримет озвученное мною как насмехательство над сокровенным!.. Но в шаге от опешившего меня руки ее поднялись, заключили в кольцо мою шею, а щека — по-кошачьи — прижалась к щеке.       — Ты обещал, помнишь?.. — пролепетала девочка в мое плечо. — Обязательно возвращайся…