Совсем не мечта!

      Я думал, раз выкроил несколько дней, рассказав Кате о поездке, их-то мне — нам — хватит с лихвой на прощание. Но, как говорится, перед смертью не надышишься.       В детстве я слышал, что собаки чувствуют отъезд хозяев: либо так, либо я убедил себя в том, что Везунчик стал еще печальнее, голову держал еще ниже, обреченно вздыхал еще чаще, смотрел в глаза — и скидывал меня в заключенную в их черноте бездну. Он завел привычку подходить, класть голову мне на колени и стоять так, то ли без слов заявляя: «Не пущу!», то ли тренируясь отпускать перед грядущим большим расставанием. Катя делала примерно то же, ни с того ни с сего обнимая меня по пути в туалет или на кухню: постоит так, нос повесив, и бредет дальше по делам; травила мне душу по сто раз на дню. Антон же превратился для нее в подобие самовольно передвигающегося по квартире «умного» пылесоса: встречая, Катя его обходила, без эмоций, лишь подмечая зрительно, чтоб не врезаться, и это, пожалуй, было сказочное изменение, о котором я не мог и мечтать!       Я не знал, что полезнее для детского сердца: иметь возможность попрощаться с уезжающим членом семьи, проводить его, помахать рукой с платформы отбывающему поезду — или помочь собрать чемодан, как следует обняться дома на прощание и увидеть, как за родным человеком захлопывается дверь… Сам я имел значительный опыт что в первом, что во втором, и хотя долгие прощания били по сердцу основательнее, они давали больше времени на разговоры, объятия, неловкие нервные шутки. Пока я не мог определиться, расписание поездов решило все за меня: лет десять назад по этому маршруту поезда уходили в середине дня, теперь — только после полуночи. Посему, вечером сопроводив Лизу, Катю и Везунчика к моей матери (Антон со своим чемоданом, а также с моими сумкой и рюкзаком подождал нас во дворе у качелей, отчего на меня нахлынуло сладостное дежа вю) — изорвав сердце в клочья, ведь практически силой пришлось заталкивать в родительскую квартиру пса, искренне не понимающего, в чем он провинился, раз его отдают, — я какое-то время стоял в парадной и ждал, пока краснота вокруг повлажневших глаз сойдет. Не в таком же виде выходить к Антону… Хотя вряд ли он разглядел бы такую мелочь в рассеянном свете рыжих фонарей.       На улицах заметно потеплело, дороги походили на заляпанное заскорузлой грязью зеркало: из тонкого слоя воды выступали мелкие камни, примешанные в асфальт, и их наличие искривляло отражение электрических огней, размывало человеческие фигуры и очертания мигающих вывесок. Путь по тротуару пролегал для нас лишь до ближайшей станции метро. И вот оно опять, дежа вю… В переполненном вагоне мы оказались у стены: я стоял напротив Антона, сняв рюкзак и держа его, раздутый, тяжелый, перед собой, так как впитал еще с молоком матери опасение: «Вдруг в людской тесноте его вскроют и выкрадут что-то?..» С искусственной заинтересованностью я смотрел на мелькание серости различных оттенков за окошками вечно запертых дверей, раз по пятьдесят прочел «Не прислоняться», изучал собственное встревоженное отражение, лишь бы не глядеть Антону в глаза: не когда он так близко; не когда я чувствую аромат его одеколона — запах новый, три года назад он такой не использовал. Широко расставив ноги, я балансировал, покачиваясь вместе с вагоном, что без толпы да на неподвижном полу выглядело бы вконец несуразно; обе руки были заняты, держаться нечем. Да и не дотянуться до поручней в такой толкучке. Высыпались все эти поздние путешественники на одной станции — видимо, мы пропускаем интересное мероприятие. Антон не столько предложил сесть, сколько потащил меня за рукав к ближайшим сидениям. В практически опустевшем вагоне мы пронеслись еще несколько станций, и все это время я до легкой мигрени смотрел на раздражающий рябой пол, ведь напротив, в отражении широкого окна, — глаза, все это время просверливающие во мне дыру…       Время приближалось к полуночи, когда мы сперва вошли в малолюдное здание вокзала, а следом покинули его с другой стороны и оказались на платформе. У выхода под огромным навесом — будто во все том же здании, но отчего-то лишенном стены, — подсвечивалось внушительных размеров табло. Поезда ожидали у бетонных причалов; на них, перроны и рельсы падал молочный свет мутных электрических лун, подвешенных на столбах. Было сыро и зябко, из-под колесиков чемодана Антона выстреливали мелкие брызги потревоженных луж толщиной с альбомный лист, звуки наших шагов разбавляло шуршание катящегося чемодана, а также внутриутробное гудение отдыхающих локомотивов.       Пока мы шли к нужной платформе, а дальше — к ее середине, от полуночной реальности отпочковалось воспоминание, дневное, светлое: мои шаги были там куда меньше, как и сам я, за руку меня тащили, практически переходя на бег, вечно нервничающие взрослые, а справа сменялись друг за другом — только по причине нашего движения — пустые желто-зеленые плацкартные вагоны поезда с прекрасным названием: «Соловей». Более чем десять лет спустя на ночном вокзале этот поезд оказаться не мог — давно выкинут на обочину времени. По правую руку окнами-бельмами из-за задернутых штор следил за мной и Антоном невзрачный серый поезд, пришедший «Соловью» на замену. На стенке каждого вагона красовались красные буквы «РЖД», словно пассажирам необходима была гарантия того, что этот вагон государственный, а не втиснулся незаметно среди прочих, прикатившись из секретного частного депо.       Антон, по-прежнему не знающий о предстоящем путешествии почти ничего, разумеется, видел таблички на вагонах, где красовались названия этого города и конечного пункта, однако больше верил в то, что мы поедем не до конечной, не в Белгород, и был в своем предположении прав.       Мы остановились напротив указанного в билетах вагона. В четырех билетах, а не в двух, — спасибо сносному заработку и обострившейся за последние годы социофобии. Хотя езжай я один, не потратился бы на целое купе, «жаба б задушила»: присутствие Антона — мое оправдание.       Щелкнула спрятанная ручка чемодана. Антон вытянул из моих холодных пальцев сумку, водрузил ее поверх своего чемодана и, словом не обмолвившись, деловито направился обратно к зданию вокзала.       — Эй, алло! — вырвался у меня крик распаляющихся нервов. — Ты куда?!       — Купить что-нибудь, — громко ответил он, даже не посчитав нужным обернуться.       — У нас все есть! — неосознанно встряхнул я сумку, в которой множественным стуком отозвался пластик. Убедить Антона я, конечно же, не смог, и единственное, что мне осталось, так это провожать взволнованно глазами его уменьшающуюся фигуру, вскоре исчезнувшую за дверями вокзала.       Подувший в затылок ветер был как будто холоднее, а из-за одиночества и надвигающейся подобно цунами тревоги казался еще и зловещим, предрекающим недоброе. Мне было не по себе. Я давно не путешествовал, давно не был вынужден присматривать за чужими вещами — глубокой ночью — посреди практически безлюдного вокзала; другие пассажиры хоть и бродили неподалеку, но делали это шаркающе, неспешно, как мертвецы из кошмаров… С тяжеленным рюкзаком за спиной, сгорбившийся над чемоданом и сумкой, словно из-за ближайшего столба готовился выпрыгнуть вор и утащить свалившуюся на мои плечи ответственность — чужой багаж, я почти мгновенно, что называется, подсел на измену.       Чтобы окончательно меня добить, дверь нашего вагона распахнулась, на платформу сошла проводница и вопросительно взглянула на меня. И пусть я знал, что посадка на начальной станции длится достаточно, все равно без Антона поблизости казалось, что поезд уедет вот-вот. Мимо прошла веселая компания из четырех человек, по очереди все протягивали билеты, проводница проверяла их, приветливо улыбаясь, желала хорошего пути, и как только на этом участке платформы вновь остались только я да она, в который раз окинула меня ожидающим взглядом. Зачем-то ломанно улыбнувшись ей, довольно крипово — почти в темноте-то, я достал из кармана мобильный. Сердце в пятки ушло… Полночь. Не так уж и много времени осталось до отправления; где же носит Антона?!.. Я выбрал его имя в списке недавних вызовов — из середины (первые места занимали мать и Лиза). Гудки, гудки, гудки… отбил. Разве сложно взять трубку, слово сказать?!.. Первая минута нового часа прошла, до отправления поезда десять минут… Чрезвычайно мало, когда в панике пытаешься придумать, что делать, бежать ли разыскивать спутника — а вдруг разминемся? А вдруг он не знает, что до окончания посадки осталось всего ничего?! Я же лишь раз называл ему время отправления, он и место, куда мы едем, по-прежнему не знает, черт бы меня побрал с этой интригой!..       — Молодой человек, Вы заходите? — подлила масла в огонь проводница своим нетерпением.       — Эм, еще несколько минут… если есть… Мой, эм… — Отчего-то вполне нейтральное в рамках путешествия слово «спутник» в моей голове прозвучало откровенно голубовато, но выкрутиться лучше я не смог: — …человек еще не вернулся… — Хотя бы не «мой молодой человек», идиот, скупивший все купе для себя и спутника…       Проводница пружинисто кивнула, глядя вдаль. Мои заминки интересовали ее не слишком. Я же пытался вновь связаться с Антоном. На этот раз гудки продолжались, хозяин мобильного не собирался ни принять вызов, ни отклонить его, что добавляло только больше поводов уже не для тревоги — для чистого страха, увлажняющего пóтом ладони, повышающего температуру тела, ускоряющего пульс до опасных пределов. Все просто не может пройти хорошо, обязательно что-то да случается…       — Идем? — раздалось вдруг из-за спины, и я отшатнулся от кратковременного испуга.       — Откуда ты, черт побери, взялся?!..       — Воспользовался боковыми дверями вокзала, — как ни в чем не бывало ответил Антон. Из одного его кулака торчала надкушенная сосиска в тесте, второй рукой он протягивал то же угощение мне.       — Серьезно? И ради этого мы чуть не опоздали?..       Я принял подношение, но только для того, чтобы освободить Антону руку для чемодана. Сунул завернутую в салфетку, и то не полностью, сосиску в тесте в карман, с сумкой подошел, наконец, к проводнице и подал ей пару билетов из купленной четверки. Она изучала их не очень пристально, с кивком вернула.       — Ты что, злишься? — шепнул на ухо Антон в момент, когда я заходил в вагон, так что от разлившейся по телу слабости по вине горячего дыхания, задевшего ухо и шею, я чуть не выронил сумку в зазор между поездом и платформой.       — Да, злюсь. — Я остановился в тамбуре, обернувшись, — Антон тоже, оценивающе глядя мне в глаза. Все он прекрасно понимал, совершенно не был удивлен моей реакции, тогда зачем такое поведение?.. — Мы могли опоздать на поезд, если бы тебя кто-нибудь задержал, если бы ты заблудился на вокзале или, элементарно, за временем не уследил.       — Но этого не случилось, все в порядке.       — И у тебя есть неоспоримые доказательства того, что мы попали на поезд благодаря твоим заслугам, а не по велению случая? Зачем вообще рисковать?       — Кто не рискует, тот не ест сосиску в тесте, — безалаберно, так непохоже на себя, пожал он плечами. — У тебя карман будет в жиру.       — Плевать, — исторг я еще немного раздражения на посошок и двинулся с сумкой налево.       Прозрачная дверь (с желтыми прерывистыми линиями-наклейками, чтобы в нее ненароком не вбежал такой же нелепый идиот, как я) открывалась вбок, и не как в старых электричках, к которым я в детстве привык, а сама, футуристично. Я не ожидал, что вагон будет обшит белоснежными панелями, что коридор будет необычайно узким, возле туалетной двери — гореть зеленая лампочка «WC», сообщающая, что там свободно, а в противоположном конце вагона, как и над моей головой, над дверями тамбуров, — бежала электронная строка, точно в новых вагонах метро, сообщающая температуру, время и станцию. Двери в купе пока были открыты, не все, но многие заняты, в основном частично. Протискивающегося по коридорчику с сумкой и раздутым рюкзаком, меня начали душить сожаления об упущенной экономии: может, и не нужно было скупать все купе? Сэкономил бы серьезные деньги… Но в ином случае я бы дергался на каждой станции, боясь, что вот-вот в купе ввалится незнакомец и одним своим присутствием угнетет встревоженного меня еще больше. Налог на спокойствие, на том и сойдемся.       В наше купе я вошел первым — и практически перекрыл его рюкзаком да сумкой! — на удивление тесно… Хотя, может, в детстве мне казались внутренности вагонов больше и просторнее потому, что сам я был с гулькин нос?.. Рюкзак отправился под левую нижнюю полку, чемодан Антона — под правую, и только сумка, под верх забитая едой и напитками, осталась сидеть на левой полке близ двери, точь-в-точь третий, скромный, тихий пассажир. Я сел лицом по направлению следования, от хмурого здания вокзала; Антона место напротив вполне устроило. Мелочи в оформлении купе уже изрядно пересолили мне настроение: вместо привычных непонятных сеточки и эластичной полоски, которую фиг оттянешь, на стенах у нижних полок красовались подушки, заменяющие спинки сидений. Окно напоминало огромный квадратный иллюминатор и из-за широкой рамы визуально делало купе еще у́же. Столик был толстым: в былые времена, лежа на нижней полке, можно было сквозь пространство под столом видеть соседнюю нижнюю полку; так я обычно, глотнув бессонницы, смотрел, как спит мама — и успокаивался сам; здесь же вместо тонкой деревянной панели столик почему-то походил на сундук, накрытый ДСПшной крышкой, а сам выполненный из… (Не удержав любопытство, подговоренное негодованием, в узде, я дотронулся до ледяного глянцевого дна стола). Это что, фаянс?.. Какого черта?..       — Все еще злишься из-за сосиски в тесте? — оценил мою кислую мину Антон. — Это уже просто смешно…       — Дело не в этом, — угрюмо ответил я и в подтверждение своих слов достал, наконец-таки, из кармана угощение и недовольно отгрыз у сосиски жопку. — Мне не нравится поезд…       — Почему? — с искренним удивлением наскоро обвел купе взглядом Антон.       — Он не такой, каким я его помню…       Ответом мне стал смешок из придыханий, и Антон поднялся с полки.       — Ты-то уж должен понимать, что время не стоит на месте и все меняется. Но изменения не всегда плохи: изменения — это развитие; изменения — это прогресс.       Защищая будто не преобразившийся вагон, а самого себя, повзрослевшего, Антон поднял столик к окну, но вместо ожидаемой пустоты под ним я уперся взором в ранее опознанный фаянс.       — Чего?.. — в недоумении обронил я.       Маленькая квадратная — раковина! — все это время скрывалась под крышкой-столом. Миниатюрный кран был чуть ли не у самого слива, но позволял подсунуть под него руки или при необходимости еду. С открытым ртом я замер, вновь так и не донеся до него надкусанную сосиску в тесте. Удовлетворенный моим замешательством, Антон опустил обратно столик и вернулся на свое место.       — Я думал, гений инженерной мысли, ее потолок, — это в плацкарте внизу на боковом переворачивать стол, чтобы получилась полноценная полка, — проговорил я, только сейчас спустив брови со лба к глазам.       — Хочешь еще немного магии? — ухмыльнулся Антон и рядом с собой открыл середину спинных подушек. Отпружинившая к сиденью черная пластиковая панель имела ниши-подстаканники.       — Нет, ну, после раковины меня это не удивит, — качнул головой я, к полу пришибленный развитием технологий, и поглубже за щеку запихнул сосиску в тесте.       Поезд тронулся с мягким толчком. Засверкали лужи отражениями окон подсвеченных купе. Родной город начал выскальзывать из рук, и, так давно его не покидавший, я приуныл, ощутив расставание в полной мере, еще больше. Будь я один, наверное, от грусти всплакнул бы, несерьезно, всего несколькими слезинками, что с тем же успехом могли бы смочить ресницы, если б я зевал, усталый и сонный. Но рядом был Антон, при котором быть сентиментальным в такой ситуации хотелось меньше всего, а сна — ни в одном глазу. Столбы и скамейки под накрывающим платформу огромным навесом, под который все равно захаживает порой косой дождь, проносились назад все быстрее: бежали к зданию вокзала, сворачивали выстроенные для нас декорации и собирались домой. Платформа вскоре оборвалась, протянулись переплетения рельсов. Рассеивающие ночь фонари да мелкие железнодорожные строения, ими освещенные, пролетали мимо окна как осколки нашей реальности, застрявшие в кромешной космической темноте. Никогда не видел этот пейзаж ночью — похоже, в полной мере и не увижу, в таком-то мраке…       Через какое-то время, пока я потерялся в огнях за стеклом, а Антон погрузился в чтение на смартфоне, в купе заглянула проводница. На этот раз я показал ей четыре билета и паспорта, взамен получил четыре карты, принял кои из ее рук с нахмуренными бровями. Вскоре, она сказала, занесет белье — и удалилась, громко захлопнув абсолютно зеркальную дверь.       — Не понял… — обронил я, оглядывая одну из карт со всех сторон.       — В отелях когда-нибудь был?       — Да, но это поезд! Зачем здесь ключ-карта?!       — Чтобы к тебе в купе не ворвался сумасшедший с мачете — если он не купил сюда билет. Прикладываешь снаружи к небольшой панели у двери — отпираешь замок.       В словах Антона и в логике разработчиков я видел смысл, большую пользу… но мне не нравилось. Единственное знакомое, что проводница принесла через десяток минут, — четыре прозрачных пакета: с простынями, наволочками, полотенцами, внутрь зачем-то даже были вложены одноразовые белые тапочки, миниатюрные мыльца и зубочистки. Чтобы не реагировать на это неожиданным даже для себя образом, я сосредоточился на перемещении тюков-матрасов с начинкой из подушек с третьей, багажной полки под самым потолком, на первый «этаж». Постель Антона отправилась на верхнюю полку. Я и сам был бы рад спать наверху, но на одном уровне с ним оставаться не решился: повернешь голову набок, а рядом — он, словно этого узенького прохода между полками нет… Реши он спать внизу, я бы переселился наверх. Мне так спокойнее…       — Давай дальше я постелю, — предложил он, видя, как сложно мне, в который раз споткнувшемуся о трепетные фантазии, ровно состыковать подушку и наволочку.       Молча я отошел от белья. Мéста рядом с согнувшимся над подушкой Антоном не нашел, а потому вышел в коридор, не забыв прихватить с собой карту. Сердце стучало кровью в ушах. В купе никуда не деться от аромата его одеколона… Жестокая пытка терпения… Коридор был действительно узким, я чувствовал это даже без багажа. Вдоль череды больших окон, сплошь залитых чернилами, иногда разбавляемыми огоньками, тянулся металлический поручень, нужный лишь для того, чтобы пространства для идущего пассажира оставалось еще меньше. Не зная, чем себя занять, я направился в туалет. Лампочка по-прежнему горела зеленым; я вошел, глядя под ноги, и поднял глаза лишь тогда, когда закрыл за собой дверь и повернулся. В малюсеньком (в куда меньшем, чем я запомнил в детстве) туалете все сияло чистотой. Вездесущие белые панели отражались в зеркале, смотрящем на меня. Под ним красовалась маленькая круглая стальная раковина, справа — металлический унитаз, не с педалью, а с кнопкой. Слева — мать честная! — душевая кабина! Со шторкой! Господи, зачем?! Мне не нужно было справить нужду, но и в ином случае я бы совершенно забыл это сделать! Зацикленный на мысленной бегущей строке «Какого черта?!» я попятился обратно в коридор и, оглядываясь на призывно сверкающую зеленую лампочку, будто на преследующего меня монстра, чуть ли не бегом добрался до двери купе. Дернул ручку — заперто. Чертова карта! Считывающее устройство — компактная белая пластиковая коробка, висящая справа от двери, — узнала приложенную к ней карточку, и я попал в купе. Моя нижняя полка, как и правая верхняя, уже были застелены, Антон невозмутимо читал, сидя на голой нижней полке, словно на диване в гостиной.       Оторвавшись от чтива на секунду и взглянув на меня, он ухмыльнулся экрану смартфона и мановением пальца прокрутил текст.       — Что на этот раз?       — Даже туалет испортили, — вздохнул я, облокотившись на обе вторые полки разом. — А как же педаль, при нажатии которой открывалось дно унитаза и можно было увидеть рельсы под проносящимся на полной скорости поездом?       — Я думаю, люди просто сообразили, что нужно уже, наконец, сделать цивилизованный туалет, а не удобрять железную дорогу.       — Мне не нравится…       — Кто бы сомневался, — с улыбкой все так же отстраненно выдал Антон.       — Там душ! В туалете — душевая кабина! Кому вообще придет в голову мыться в поезде?       — Пассажирам, которые не хотят отпугивать спутников своим запахом в течение долгого путешествия?.. Как давно ты ездил на поездах?       — Что-то около… десяти лет назад… Мне не нравится, — заевшей пластинкой повторил я, плюхнувшись на застеленную полку. — Все слишком изменилось…       — Подожди еще лет десять — будут телепорты.       — Очень смешно…