Совсем не мечта!

      Как костер не может гореть вечно, так и злость, даже подпитывающаяся сильнейшим разочарованием, в конце концов иссякает. Мое пламя погасила всего одна мастерски ограненная фраза Антона:       — Я бы с удовольствием перекусил.       После поедания сосиски в тесте он, ровно как я, был вполне сыт, но я избегал мыслей об этом, ухватился за его подыгрывание, словно за спасительную соломинку, и, тотчас переложив к себе сумку, Антоном заботливо перенесенную на незастеленную полку, расстегнул молнию и загремел пластиковыми одноразовыми контейнерами. Борясь с тревогой, я готовился к поездке как к восхождению на Эверест, где вряд ли по пути повстречаются забегаловки или магазины. Столик быстро скрылся под пластиковым фундаментом, состоящим из прозрачных кирпичиков — открытых контейнеров самых разных размеров. Среди вполне классических блюд для душевных поездок в поезде (сваренные вкрутую яйца, уже очищенные, куриное мясо без костей, нарезанные свежие помидоры и огурцы) затерялись вареные сосиски, жареные пельмени, тушеная картошка с капустой, естественно, несколько котлет, куда же без них… Антон обвел нежданное пиршество снисходительным взглядом бывалого психиатра, который видал и не такое, и, отложив мобильный к окну, с доброй усмешкой спросил:       — И что из этого может скоро испортиться?       — Не уверен, но, кажется, практически все…       — Спасибо, что хоть литр молока с собой не взял, — усмехнулся Антон и дотянулся до дожидающейся его в одном из контейнеров одноразовой вилки. — Хочешь пересесть ко мне? Чтобы не накрошить на свою постель.       Перед ответом я замешкался на секунду: потратил ее на то, чтоб неосознанно скользнуть взором по резко очерченной шее Антона, подчеркнутой расстегнутым воротником нежно-желтой сорочки…       — Нет, мне у-удобнее здесь, — закивал я, как болванчик с головой на пружинке, словно это повышало мою уверенность в сказанном.       За окном стало еще темнее: поезд оставил позади не только город, но и пригород. Судя по игре чернильных теней, вдоль железной дороги мелькали деревья да столбы, поддерживающие подпрыгивающую ленту проводов. Поезд мерно покачивался, приглушенно стучали колеса, меланхолично пританцовывал холодный чай, дома разлитый по двум пластиковым бутылкам. Мы ели без единого звука, смотря в пустоту, сгущающуюся вокруг купе все больше и больше; казалось, что она давно уже в вагоне, а может, никакого вагона и нет, только Ничто, маскирующееся снаружи, за зеркальной дверью, под коридор и весь остальной поезд… Измученный сотней волнений, я мягко уронил голову на стену у окна, и вибрации поезда прошли через череп. В шаге от засыпания я механически жевал нарезанный соломкой огурец, веки при моргании открывались все хуже и хуже: тяжелее, наливались свинцом… Огромная металлическая колыбель укачивала меня в свободных объятиях. Еда в пальцах кончилась, за новой порцией я не потянулся — сладко зевнул, моргнул, чтобы сбить с ресниц сонные слезы, и веки уже не поднял; рука задремала поверх бедра…       Зашуршала сумка, решившая самовольно перебраться обратно на полку Антона. Сквозь плотные шторы сна я видел тень, нависшую надо мною. Тепло объяло меня под колени и спину, ненадолго я приник к нему щекой, когда полка исчезла подо мною. Невесомым перышком я приземлился на нее уже лежа. Вторая простыня сама заползла на меня и укрыла до подбородка. Стало чуть светлее — тень отпрянула. Щелкнул выключатель, потом еще один поменьше, и единственным источником света в купе осталась блеклая лампа в изголовье соседней нижней полки.       Мой сон был не тревожным, но прерывистым. Время от времени я приоткрывал глаза, лежа на спине, щекой проминая пухлую подушку, благоухающую типичной бельевой свежестью. Антон неизменно сидел на нижней полке: в наушниках смотрел что-то на экране смартфона, впихнутого на место одного из опустевших контейнеров. Количество последних вообще на столе заметно уменьшилось — и хорошо, сам бы я точно не справился. В какой-то момент я снова моргнул, неведомо насколько сомкнув веки, а когда разлепил их опять, нижняя полка была пуста.       Я сел рывком, будто пробудившись от кошмара, к стенке сдернул с себя простыню, заменяющую одеяло. Присмотрелся к застеленной верхней полке — на ней было пусто. Смартфон Антона лежал на столе вместе с молчащими наушниками. За окнами — ночь, приблизившаяся к раннему утру, но еще не скинувшая черную мантию с плеч. Поезд стоял. За толстым стеклом вырисовывались очертания служебных железнодорожных зданий, не видно было ни одного человека. На всякий случай я, поднявшись, заглянул и на полку над своей головой: она, не покрытая матрасом, как и полагается, была пустой. С ключ-картой, оставленной в кармане еще после предыдущего неудачного похода в туалет, я вышел из купе в безлюдный узкий коридор, освещенный рядом притушенных потолочных ламп. Здесь за окнами почти впритык стоял другой поезд, все шторы которого были плотно сомкнуты, так что было не разобрать, есть там пассажиры или по гигантскому металлическому червю гуляет только пыль, незаметная в воздухе без солнца.       Полоски-экраны над дверями тамбуров горели: почти половина пятого, станция «Бологое-Московское». Я пробежал сперва до ближайшего туалета, потом до дальнего; зеленые лампочки «WC» по очереди покачали головами в ответ на мысленный вопрос: «А не здесь ли Антон?..» На стене у ближайшего к нашему купе туалета я нашел расписание станций. Непонятно, выпускали ли из поезда людей, может, эта стоянка чисто техническая, но с места мы не двигались практически тридцать минут — столько и отведено на стоянку. Мог ли Антон, узнав, что мы здесь на полчаса, уйти черт знает куда, «прогуляться», купить сосиску в тесте или черт знает что еще? — Да конечно! Мы едва не опоздали из-за его склонности по-кошачьи гулять неведомо где и возвращаться, лишь когда захочется!..       «4:29» на экранах сменилось на «4:30». Пунктуальная машина качнула вагоны, оставив мое сжавшееся от ужаса сердце где-то внизу, на рельсах — под колесами в окружении страшного оглушающего механического скрежета! Поезд неторопливо поехал со станции, на которую даже и не подумал заранее или хотя бы вовремя вернуться этот рисковый идиот… Задыхаясь от сцепившихся в ком, как тесто, слов в горле, я заторопился к купе проводницы: без понятия, где оно в этом современном вагоне, но где-то же должно быть! Я пытался бежать, однако удавалось лишь быстро идти, хватаясь за стены и стекла по вине качки поезда и тотальной слабости после резко прерванного сна. Боком больно ударяясь о стальной оттопыренный поручень, я по-прежнему его не замечал…       Чужие пальцы внезапно сжали запястье! Я рыпнулся вперед, но хватка была так сильна, что не без помощи нервного головокружения швырнула меня к стене между дверями пары первых купе. Все еще по-рыбьи судорожно заглатывая воздух, я расширенными от паники глазами уставился на Антона, как из воздуха возникшего. Стоя друг напротив друга (я — спиной приклеившись к стене), мы перегородили три четверти и без того узкого прохода.       — Т-ты… ты… — будто камни, а не слова перекатывал я на неподчиняющемся языке.       — Все это время был в дальнем тамбуре, — серьезно кивнул Антон, неотрывно глядя мне в глаза, точно бы наслаждаясь по-прежнему сковывающими меня страхом и бессилием.       — Ты что, специально?! Права Катя: злишься на меня?..       — Нет, нет! — мотнул он головой и заключил в каменные ладони мои щеки, чтобы не позволить мне отстраниться зрительно. — Не злюсь, не обижен…       — И за проклятыми сосисками в тесте ты тоже специально отходил?.. — дошло, наконец, до меня. Это же было так непохоже на него! — на беспардонного манипулятора, каким он был еще при нашем знакомстве!       — Но ведь именно благодаря тому моему опозданию ты с легкостью поверил, что сейчас меня в поезде нет, — с нездоровой полуулыбкой — по откровенно садистскому поводу! — ответил Антон, так и не выпустил мое лицо, белеющее от оправданной ярости.       — У меня чуть сердце не остановилось! — повысил я голос, уже не способный от эмоций-валунов, катящихся с крутой горы, беспокоиться о том, что нас могут услышать за тонкими дверями и стенами купе. — Каким жестоким гадом нужно быть, чтобы так измываться?!..       — А почему чуть не остановилось? — ликовал он, придвинувшись вплотную лбом к моему лбу.       — Да потому что я подумал, что поезд уехал без тебя! Что ты остался без телефона, денег, документов ночью черт пойми где!..       — «Что имеем — не храним, потерявши — плачем», — отчетливым шепотом озвучил он, и выдыхаемый этими губами воздух ошпарил мои, заставил кровь бурлить в венах…       Я первый — со всей испытываемой ослепляющей яростью! — поцеловал его: хищно, ненасытно, словно выкусывая наглый жестокий язык, так легко жонглирующий словами и самим мной, на деле раскаленный, скользкий, вступающий в один безумный похотливый танец с моим; пальцы вдавив в затылок, сделал Антона обездвиженным заложником, как и он меня — своим. Моей спиной обтирая все двери, мы, и не думая отпускать друг друга, боком попятились к своему купе. Поясницей я больно бился о каждую дверную ручку, но отстраняться было некуда: спереди Антон всем телом приник ко мне, то и дело в самый верх бедра упираясь набухшим членом, нескрываемым тонкой тканью брюк. Ключ-карта в моем заднем кармане по воле удачного случая соединилась со считывающей панелью, когда толчок бедер Антона, не качка поезда, впечатал меня в очередной раз в сахарные панели коридора. «Замок» пискнул, вслепую я нашел ручку двери, оторвав лишь одну ладонь от взъерошенных светлых волос, и с горем пополам мы все-таки попали в родное купе. За спиной Антона захлопнулась зеркальная дверь; краем глаза я видел наши отражения, и когда, точно в вальсе, поменялся с Антоном местами и увалился с ним на застеленную полку, на секунду закружилась голова от зеркального мельтешения красок.       Обхватывающий меня уже вокруг талии, коснувшийся спиной постели, Антон с явным неприятием замычал в мои губы, резко приподнялся с подушки, как если бы вместо нее светились раскаленные угли.       — Не прижимай меня к полу… — комкано слетело с его уст, когда Антон отстранился, прервав поцелуй, с закрытыми глазами замер так ненадолго, осмысляя сказанное. — «К постели»… — сокрушенно поправился он. — Я хотел сказать «к постели»…       С разделенной напополам болью я, зажмурившись, потерся лбом о его лоб. Воспоминания о пережитом, о причине нашего расставания и переезда его семьи в другую страну, не канули в никуда, они неизменно с ним, в голове, — кошмарные образы, всплывающие в памяти в самый неподходящий момент…       — Тогда ты прижми меня…       Поменяться местами, при этом не расцепляя благодарных объятий, было крайне сложно: рядом с и без того узкой полкой мешался стол. Но все же мой спутник завалил меня на постель, на секунду-другую замер, нависнув. Поезд, будто в спешке, несся по рельсам, приглушенно гремя, вдаль улетала земля, деревья, целые селения, пока скрытые остатками ночи, и лишь склонившийся надо мной ясноглазый мужчина был чем-то постоянным, недвижимым и потому надежным, как вечная опора под ногами. В его чертах без проблем угадывался истрепавший мне душу мальчишка, друг, сожитель и любовник трехлетней давности, но, в который раз пальцами взъерошив мягкие светлые волосы на затылке, я притянул к себе не образ, запавший в сердце еще тогда, а человека немножко иного, повзрослевшего, изменившегося по вине сердечного одиночества, как, собственно, и я, но от этого не менее родного… Вот только я не знал, как подобраться к нему так, чтоб не содрать хрупкую корку на по-прежнему свежей ране, треснувшей и закровоточившей, когда я повалил Антона на постель.       Пока поезд мчался к утреннему свету, блеклому, настолько неясному, что словно потустороннему, мы целовались, торсами и бедрами прижавшись друг к другу, ноги переплетя. В штанах давно уже было тесно не только у Антона, но дальше-то делать что?..       — Перевернись, — прошептал он, точно прочел мой мысленный вопрос, и полез в маленькое отделение чемодана, спрятанного под другой нижней полкой.       Так до конца и не представляя, что от меня требуется, я сел на собственные ноги, повернувшись к Антону затылком.       — Ты же понимаешь, что у меня серьезной стимуляции не было три года: в таких условиях мы не сможем просто заняться сексом…       — «Серьезной стимуляции»? — раздалась тихая усмешка из-за спины. Совсем не слежу за тем, что болтаю… Изрядно попунцовев, судя по разлившему по лицу жару, я бросил взгляд через плечо: Антон вернулся на мою полку с розовым тюбиком в руке. — Штаны долой.       — Я могу узнать хоть, что будет?..       — Ты мне рассказал, куда мы держим путь? Нет. Вот и сам узнаешь в процессе. — Он произносил эти слова совершенно беззлобно, потому и я весело бросил через плечо:       — Вот ведь мстительный гаденыш…       Краем глаза я заметил, что он, отложив тюбик на край полки, расстегивает штаны, и без единой мысли в голове на автоматизме начал делать то же: «обезьянка видит — обезьянка делает». Мозг включился в последний момент, пальцы окаменели, едва ухватившись за верх штанов и широкую резинку трусов. Невидимую гранитную корку на коже растворило настойчивое прикосновение рук Антона, отчего мои, ослабев на мгновение, уперлись в подушку. С меня, склонившегося над постелью, неуверенно стоящего на коленях лицом к светлеющей утренней вуали за стеклом, Антон медленно спустил штаны вместе с бельем к низу бедер. Плотно прижавшись к моей спине, отчего на ягодицы и поясницу легла грубоватая ткань его одежды, Антон направил теплые сухие ладони вверх — под тонкую черную кофту с длинными рукавами — по вздрагивающим по вине чувствительности бокам — к груди, вздымаемой тяжелым сбивчивым дыханием… Затвердевшие соски, словно бы обделенные вниманием, проскальзывали в щелки меж его пальцев, терлись о ладони и запястья, пока руки двигались к шее, чтобы крепко, но без удушающего нажима сдавить ее, повернуть мою голову направо — губы приблизить к губам…       — Как удачно, что здесь у них зеркальные двери… — ухмыльнулся Антон, и мой взгляд в тот же миг без всякой на то команды переключился на наши отражения, замершие вплотную друг к другу.       Его ладони подобно хищным змеям в обратной перемотке неспешно спустились, уже иным путем — по животу и прямиком к члену. Я плавился от одной только мысли о том, что этот человек дотронется, наконец, до меня; три года почти обесцветили тактильные воспоминания, будто старый отбелившийся чек, — давление чужих пальцев на член, мягкость кожи и жар я ощущал как впервые… Левая рука, сжавшись в кулак, сдвинула крайнюю плоть к головке, правая подобрала с простыни тюбик, большим пальцем отщелкнула крышку и выдавила крупную прозрачную каплю холодного лубриканта на середину ствола. Движения чуть расслабившегося кулака размазали гель, бóльшую часть смазки Антон нанес на головку, загнал в складки за венечной бороздой и только тогда отстранился от меня, чтобы спустить до колен свои брюки.       Вот только ощущение прикосновений никуда не делось: согревающий лубрикант распалял чувствительную плоть, кою покрывал тонким, бликующим в свете ленивых солнечных лучей слоем, и чем больше прохладный воздух боролся с жгучим экстрактом имбиря, тем явственнее я чувствовал непрестанное иллюзорное горячее дыхание, обдающее головку… Увязший внутренним фокусом в ослабляющем меня удовольствии, я не обращал внимания на Антона позади, высвободившего эрегированный член, наносящего и на него тоже стимулирующий гель; обхватив головку и самый верх ствола, я принялся плавно, с нажимом дрочить, не способный более уговорить себя прекратить хотя бы на десяток секунд. Согревающая смазка повысила чувствительность, неумолимо сдвигающемся, как стены, жаром подливала масла в огонь! — мне даже фантазии в голове больше не были нужны: и без образов, без осознания прекрасной реальности и присутствия Антона, я знал, могу кончить, поглощенный лишь импульсами, непрерывно танцующими по нервам.       Ни о чем не прося, Антон самовольно сдвинул мои бедра вместе, втолкнул между ними член, горячий настолько, что согрел и щедро покрывающий его лубрикант. Толчок, первый из длительной череды! Не выпуская головку из капкана перемазанных лубрикантом пальцев, я обернулся на зеркальную дверь: повелительно держа меня за бедра, Антон двигался все быстрее и яростнее, с такого ракурса словно глубоко вгонял член мне в задницу! — от одной мысли об этом меня окончательно повело… Левое предплечье проминало подушку; я уронил лоб на постель и, заглянув под себя, как под арку, увидел вновь и вновь показывающийся и скрывающийся меж сведенных вместе бедер член Антона — по венчик. Не имея ни малейших представлений о степени шумоизоляции окружающих нас стен, мы отпускали с губ только хрипловатое томное дыхание да приглушенные обрывки стонов, так и не распустившихся в сладострастную песнь. Рука Антона подменила мою; сжав в кулак перепачканную лубрикантом кисть, чтоб не заляпать подушку, я и правым предплечьем уперся в нее, напитывал наволочку срывающимися на полноценные стоны выдохами, давно уже утратил всякую мысль в голове, бесконтрольно тянулся лишь к вспышке наслаждения!..       Наши голоса взвились вместе к потолку купе всего раз, по счастливой случайности слившись с визжащим скрежетом заупрямившихся колес; сперма пролилась на простыню с отрывом в несколько секунд — и не поймешь, чем певучий оргазм довел другого до желанной черты. Вес Антона придавил меня к постели, о впитывающее семя белье обтерлась еще и смазка с моего члена. Хорошо, что постельных комплектов проводница принесла четыре, а не два…       Частое сбивчивое дыхание Антона шпарило мне правое ухо, щеку и уголок губ, пересохших от стольких подавленных стонов. Услышанное таким страстным тоном мое собственное имя лавой подменило кровь в венах…       — Что?.. — одними губами отозвался я.       Антон несколько секунд молчал, осторожно приподнялся и отсел на середину полки. Красивый до невозможного: со взбалмошной взъерошенностью волос, по-прежнему спущенными, как и у меня, штанами — с опавшим членом, делящимся остатками лубриканта с опустившимися яйцами. Каждая часть тела этого человека вгоняет гвозди эстетического наслаждения в мое сердце… Раз уж разговор, так пока толком и не начавшийся, внезапно достиг такой серьезной ноты, я тоже сел, не более одетый местами; смазка неприятно заставляла бедра скользить.       — Я честно не понимаю, — не подымая глаз, поделился Антон. Его пальцы, лежащие поверх корня члена, нервно сцепились друг с другом. — Мы начинаем заново или продолжаем то, что было?.. Я нравлюсь тебе как тот, кого ты знал, или прошлое для тебя перечеркнуто и сейчас перед тобой сидит совершенно другой человек?.. И я даже не знаю, что хуже!.. Либо время, которое мне искренне дорого, тобой перечеркнуто, либо только оно и позволяет мне приближаться к тебе…       Я, уронив взгляд под стол, неуместно громко почесал макушку. Эта секунда потребовалась мне на то, чтобы выгнать взашей следы возбуждения, проветрить голову и впустить обратно в круглый кабинет тысячу мыслей.       — Почему «или — или»? Разве не может быть и то, и другое?.. Я имею в виду, не обесценивание прошлого и обесценивание настоящего… — как обычно повело меня по окольным тропам. Подобрать слова, когда сам едва мыслишь, трудно, но что если это будут не мои слова — шаблон, проверенный временем, мои мысли и чувства в оболочке чужого слога?.. Словно найдя взором подсказку в складках одежды, я вспомнил три года назад заученные строки:

— «Мои глаза в тебя не влюблены, — Они твои пороки видят ясно… А сердце ни одной твоей вины Не видит и с глазами не согласно… …И все же внешним чувствам не дано — Ни всем пяти, ни каждому отдельно — Уверить сердце бедное одно, Что это рабство для него смертельно… В своем несчастье одному я рад… Что ты — мой грех… и ты — мой вечный ад…»

      Мерно стучали колеса за стенками нашей общей комфортабельной клетки…       Антон улыбался в сторонку, покусывая нижнюю губу, и глаза его сияли так, как блестит на солнце вода, кристально чистая, соленая… Тихонько шмыгнув носом, он прикрыл его рукой, точно ладонь была способна спрятать звук и, что важнее, вышедшие из-под контроля эмоции.       — Ясно, — с неизменно несдерживаемой улыбкой на губах буркнул он под нос и встал с полки.       Я беззвучно смеялся над нелепостью ситуации: реальной жизни чужды возвышенность и чистота сонета, но до комичного ясно мне это стало лишь тогда, когда Антон поднял столик и включил воду в раковине, чтобы смыть лубрикант и сперму с члена. После прочтения Шекспира на память в моем исполнении!.. Меня трясло от смеха, озаряющего купе вместе с солнечным светом. Вот тебе и романтика!.. Однако для меня в подобной честности от эталона больше…