Совсем не мечта!

      Хоть Антон и предлагал мне воспользоваться душем, само наличие которого в поезде я злостно раскритиковал в самом начале пути, я ограничился водой из раковины да целой кипой салфеток: несмотря на то, что согревающий лубрикант и был на водной основе, отказывался смываться с кожи он совсем как силиконовая смазка. В итоге — чистые, на новой постели, покрывшей мою нижнюю полку, — мы как ни в чем не бывало продолжили с комфортом трястись в летящем сквозь раннее утро поезде! С одним исключением: повернувшись на бок, чтобы мне, сидящему за столом, осталось больше места, Антон спал на моей нижней полке. Было странно, непривычно так близко видеть его лицо: опущенные веки, пушистые ресницы, сомкнутые губы… Я сумел рассмотреть узор складочек на них к моменту, как осознал, насколько это нездорóво — разглядывать спящего словно картину в Лувре, когда ты — лишь проездом и больше можешь такой красоты не увидеть; почти жизненно необходимо запомнить как можно больше, чтобы греться потом воспоминаниями, когда вернется одиночество…       С тяжелым вздохом я повернулся к окну, уже окончательно, сунул в рот огуречную соломку. Слабый солнечный свет раскрасил бескрайние луга, обрамленные лесом. Если близ родного города еще встречались чахлые сугробы и остатки грязного льда, тонущего в собственном соку, за ночь мы очутились среди летней зелени и распустившихся цветов. А в затылок ведь и правда дышит лето… Давненько у меня не было возможности подумать о таком абстрактном, совершенно не конкретном будущем: когда изо дня в день заботишься о порядке в доме, о ребенке и собаке, нет не то что свободного времени — даже внутренней потребности вспомнить о том, что приближается лето; в голове только список дел по дому, бесконечные просьбы членов семьи, которые надо выполнить в срок, а еще работа, продуктовые магазины, гул пылесоса, шум воды из крана и мыльная пена на губке для мытья посуды… Сейчас же меня окружали лишь мерный стук колес и не менее убаюкивающее, едва различимое дыхание Антона…       С неосознаваемой улыбкой на губах я б и дальше любовался драгоценным кусочком детства, все ярче разгорающимся за оконным стеклом вместе с солнечным светом, но голова вскоре стала ощущаться как воздушный шарик, доверху заполненный водой. На одной полке с Антоном я бы в лежку не поместился, хотя, признаться, такая мысль была сильна, а на то, чтобы постелить свою верхнюю полку, энергии уже не осталось. Так что оставив обувь у зеркальной двери (перед которой после произошедшего мне было чуточку стыдно), я взобрался на верхнюю полку Антона. Ручка-оградка сбоку дарила спокойствие, пусть что левее нее, что правее, в принципе, извернувшись как следует, можно было проскочить и за мгновение поприветствовать горячими объятиями столик! Подушка была немного помята, простыня-одеяло — у стены, значит, перед тем, как знатно поиздеваться над моей нервной системой, Антон все-таки успел полежать тут немного. Едва я опустился на подушку щекой, с вдыхаемым воздухом в нос проскользнули ледяные нити его одеколона — светло-синие или голубые, я видел их такими, закрывая глаза. Пряжа уже полюбившегося запаха опутывала меня, перепутывалась, набрасывая петли на пальцы — обездвиживая их, руки, ноги. Мягкие нити окружали меня, как катушку, на которую нежно неравномерно намотаны, концентрировали тепло под собой, омывая им мою кожу… Покачивался вагон… Нашептывали колыбельную рельсы… Без снов, зато крепко, как не спал уже давно, я увяз в этой сладкой лености, будто в меду, и в бездумном блаженстве прошло часов десять, не меньше.       Я проснулся от голоса Антона, вплетенного в стук колес как ленты в косы. Еще не способный толком двигаться из-за подменившей плоть ваты, я вытянул голову к самому краю полки, приоткрыл пока один глаз. Сидя внизу по-турецки, Антон тихо говорил что-то в мой телефон, ладонью прикрывал губы, рассчитывая, что так меня не разбудит. Неприятно было его разочаровывать, но уж лучше это, чем неисполнение данного до отъезда обещания. Молча я протянул руку — свесившаяся сверху, она заставила Антона вздрогнуть, и он с виноватой миной вручил мне мой телефон.       На другом конце не победившего время провода о том, как проходит путешествие, меня расспрашивала Лиза. Как я понял, изначально трубка была у Кати, и принявший вызов Антон стал для нее малоприятным сюрпризом… Мой рассказ был для девчонок сродни хлеба для голодающих! — я поведал им о раковине в купе, о душе в туалете, они дивились, просили фотографий; узнал, что Везунчик грустит и скучает, а ест только из-под палки, если Катя пихает сухой корм ему в морду. В беседу даже вклинилась мать, которую ранее Лиза по понятной причине не подпускала к телефону (уж кого-кого, а ее Антон удивил бы больше всего), попросила в обязательном порядке наведаться кое-куда, когда мы прибудем на место. И нехотя я пообещал…       К концу разговора я окончательно освободился от сонных пут, вытряс горсти песка из-под век, был бодр и изрядно голоден, так что, переселившись к Антону, приканчивал съестные запасы в контейнерах, пока поезд преодолевал последнюю пару часов своего пути. На сердце чуток потяжелело от осознания конечности этих прекрасных мгновений, благо билеты обратно у нас взяты тоже на поезд, но так хорошо уже не будет, редко личная история конкретных людей наматывает раз за разом круги.       В Орле мы простояли практически час: все это время я просидел с Антоном вместе на одной полке, ноги протянув, как и он, на другую, — с экрана его смартфона нам в улыбчивые лица вещал не всерьез рассерженный комик. Поезд тронулся, а мы и не заметили, от души смеясь и, вероятно, знатно мешая соседям за обеими стенами.       За час до прибытия «лавочку» пришлось свернуть. Загрузить все пустые одноразовые контейнеры в пакет, готовящийся к десантированию в ближайшую урну, как только выйдем на платформу; собрать постельное белье, свернуть матрасы в рулеты и закинуть наверх. Хоть я и знал, что разворачивать столь идеально свернутые комплекты белья проводнице незачем, захлебывался стыдом, относя четыре пакета. Перетасовал их, как карты, чтобы заляпанная спермой простыня оказалась в середке и не привлекала внимание…       На разных голых полках мы смотрели в окно, пока тикали часы в голове, не без грусти отсчитывая минуты до окончания приключения. Я честно тогда полагал, что проблем и поводов для волнений уже не предвидится, наивный дурачок. За толстыми стеклами под свинцовым небом раскинулись зеленые луга, усыпанные маленькими желтыми цветочками, как трава росой; их перечерчивали узкие дороги, чаще сельские, из смеси посеревшего песка да мелких камней, мелькали то тут, то там деревянные дома, огороды, пасущаяся живность, причем не только копытные, но и птицы. Чем ближе к городу, тем больше дорог заливал асфальт, дома наращивали этажи, сбрасывали крашенные доски и облачались в белый и блеклый красный кирпич, порой даже в сайдинг. Антон прилип к окну, удивленно приподняв брови: в пробке, мимо которой мы лихо проносились, в одном ряду с машинами стояла лошадь, запряженная в повозку. Городской мальчик с ухмылкой покачал головой, мол, надо же, о как бывает, и за взрослым лицом я углядел восторженного ребенка, открывающего для себя совсем новую дверь.       Поезд въехал в город, окно запестрило многоэтажками, скромными, не похожими на гигантские стеклянные сталагмиты мегаполиса. Люди на улицах были одеты по-летнему, и погода благосклонно подыгрывала им теплом, ощущаемым и в поезде (наша верхняя одежда заняла освободившееся в сумке место — явно не пригодится). Шесть вечера с копейками на экранах смартфонов, разбежавшихся по карманам, — скоро будем на месте. Не знающий, куда направить тревогу, я оглядывал каждый сантиметр купе: не забыли ли чего. Антон, зачарованный оконным стеклом, не гасил полуулыбку нетерпения, солнечную даже в большей степени, чем реальное солнце, так непривычно выглядящее в окружении грозовых черных туч, что упорно преследовали наш поезд и — с моей-то удачей — вряд ли полетят за ним, когда он продолжит путь без нас.       Матовой серой стрелой цепь вагонов влетела на узор изгибистых рельсов. Как цветы алого мака, глаз тут и там цепляли типично советские вишневые строения: эта перемешанная с пылью краска покрывала толстенный слой мела, наросшего на кирпичах; в белый цвет были выкрашены любые выступы, косяки дверей, рамы старых деревянных окон. Я уже не мог усидеть, весь как на иголках, стоял, держась за верхние полки. На нижней покачивались рюкзак да сумка, у зеркальной двери себя осматривал чемодан «перед выходом в люди». Поезд мягко остановился у платформы, где простоит полчаса. Окна пожилого вишневого вокзала заглядывали в купе, будто старушка, предлагающая купить кило яблок. Вокзал был в точности таким, каким я его помнил; каким его запомнили люди еще двадцать, а то и тридцать лет назад! — под сердцем разливалось парное молоко, в нем тонули тревоги, а улыбка Антона закралась и на мои губы.       На этот раз Антон придумал действенный способ облегчить мне ношу — буквально. В коридоре перед опустевшим купе выдвинув ручку чемодана, он положил на него сверху мою сумку и, держа и то, и другое, пошел к тамбуру, через который мы восемнадцать часов назад и попали в этот поезд, изрядно сумевший меня удивить. И порадовать… С рюкзаком за спиной я последовал за ним. Проводница как раз открыла дверь, вышла первой на перрон, а уже потом Антон и я. Из других вагонов тоже высыпали пассажиры, немногочисленные. Их встречали натянутыми улыбками продавцы: кто со свежими ягодами, кто с теми же яблоками, кто с деревянными безделушками. Единственными официальными торговыми точками на платформе были тележки-холодильники с напитками, но всех перечисленных до того закон обычно не останавливал, выживать-то как-то надо. Без толики осуждения: мы на той территории, где подкрученные электрические счетчики не доставят живущим на грани нищеты хозяевам проблем, ведь есть знакомые знакомых, а также старая-добрая взятка; обосноваться на платформе со своим товаром, поди, еще легче. И эта людская простота лишь усиливала набегающую на ментальный берег мысль: «Я почти там, куда стремился душой более десятка лет…»       Вне охлаждаемого вагона было даже не столько тепло, сколько жарко — в нашей-то весенней одежде. Мы жмурились от не по-вечернему яркого солнца, точно коты у камина.       На стене главного здания вокзала красовались крупные металлические буквы.       — «Курск»? — удивленно повернулся ко мне Антон. Благодаря расписанию станций и моим сборам в купе он понял значительно раньше, в каком городе мы выйдем, но кое-что не сходилось: — Я думал, мы едем в место на «Л».       — Едем, — кивнул я и направился к высоченным вокзальным дверям. Солнце скрылось за тучами, подул знакомый прохладный ветер, будто бы привезенный с собой. — Но еще не приехали.