Совсем не мечта!

      Из окружения вишневых стен и белых пузатых каменных оград по пояс в стиле старинных усадеб мы нырнули в величественный пустынный холл вокзала, где шаги отдавались гулким эхом, взлетали до недосягаемого потолка и оседали там пылью на мельчайших уступах.       В детстве я был заложником решений взрослых: раз за разом, отправляясь по тому же маршруту в конце каждой весны, я около двух часов вынужден был проводить под палящим солнцем (и в «смертельной» для ребенка скуке) на платформе в ожидании электрички. Время двигалось не быстрее улитки, я изучал глазами асфальт, множество сумок, рыжие и желтые бархатцы, пламенем волнующиеся на жарком ветру, — отвлекался на что угодно, лишь бы не сойти с ума, и думал, что это — худший расклад! Однако расписание поездов играло со мной куда более жестокую шутку осенью, при возвращении в город: плацкарт отбывал через пару минут после прибытия электрички — с тяжеленными сумками, бьющими меня по ногам, взрослые бежали по наземным переходам с платформы на платформу, волочили по ступеням за руку меня, боящегося опоздать еще сильнее, ведь свою панику показывают они — те, на кого бессильный ребенок надеется… Мы не опоздали на поезд ни разу, и иной расклад был для меня смерти подобен до тех пор, пока не связанный со мной кровными узами молодой дядя, отец Лизы, таки не успел пересесть с электрички на поезд. Он рассказывал, смеясь, что прибежал к платформе в последнюю минуту, а двери уже были закрыты и поезд уезжал прочь, набирая скорость и глумливо посмеиваясь стуком колес. Для маленького меня такой поворот истории был сродни съеданию Серым Волком Красной Шапочки! — но дядя заплатил таксисту, и на одной из станций с долгой стоянкой они нагнали поезд. «Happy end»! Помню, сидел ошеломленный и не мог поверить сделанному выводу: «А что, ошибаться не смертельно?.. Можно… все исправить, если где-то напортачил?..»       Полюбившийся сердцу дядин рассказ натолкнул меня на идею отказаться от электрички, тем более что расписание нового поезда исключило даже тот двухчасовой промежуток между им и электричкой: «Спите на вокзале». Поэтому (признаться, впервые) выйдя в сам Курск, я направился к ближайшей машине, коими площадь перед зданием вокзала была уставлена. Водитель, как раз подобных мне и дожидающийся, был приветлив, улыбкой шевелил густые усы, но несколько озадачился, когда я назвал пункт назначения, — он-то привык подвозить внутри города, а тут пути на час с лишним. Но щедрая оплата покроет и расходы на бензин, и трату личного времени, так что дружелюбный мужчина, лихо перепрыгнувший пятый десяток, даже насильно помог сунуть мою сумку в багажник — просто вырвал у меня ее из рук, тараторя про погоду. Когда водитель сунулся к Антону, тот молча поднял руки к груди, словно на него наставили пистолет, и чемодан тоже достался инициативному усачу. С рюкзаком на коленях (пришлось вежливо повоевать, чтобы не отдавать его) я разместился на заднем сиденье; Антон сперва хотел сесть рядом с водителем, но вовремя принял во внимание его охоту поговорить — и сел справа от меня. «Вряд ли это, конечно, остановит нашего нового знакомого…» — думал я, однако был даже этому рад! Я соскучился по открытой душе, кою в крупных городах редко встретишь. Мы превратились в англичан, которые на вопрос «How are you?» всегда отвечают: «Fine!», даже если жизнь ведет к петле на люстре, — потому что знают, что спрашивают их только для галочки. Здесь же всегда чувствуется неподдельный интерес! И говори хоть о детях родственников знакомых своих друзей! — твоя личная история захватит здешнего собеседника, как наполненный близкими сердцу печалями рассказ.       Пока машина не сдвинулась с места, я закинул в рот найденные в рюкзаке таблетки, запил их — делать нечего — слюной, так как вода вместе с остатками чая осталась в сумке, запертой в багажнике, будто заложник в криминальном кино. Теперь от часовой тряски в авто меня не укачает; плата за это двоякая: с одной стороны, я просплю всю дорогу, с другой — после будет болезненно мочиться… Умный человек, ощутив все прелести второго побочного эффекта раз, отказался бы от этого препарата и нашел бы другой, но я — заложник привычек: трясусь в собственном душном тесном багажнике, давно мог бы выбраться наружу, на свежий воздух, в большой мир, но привык к темноте и крышке, давящей на плечо…       — Извините, я окно могу приоткрыть?       — Окно? — переспросил водитель так, словно о наличии оного позабыл с десяток лет назад. — Окно — да, можно. Что жарко, душно?       — Да нет, меня укачивает просто в машинах. Немного, — добавил я, чтобы владелец автомобиля не волновался за салон.       — А, понятно-понятно… — закивало его отражение в зеркале заднего вида.       Мотор проснулся, скромная машина протерла заспанную лобовуху и уставилась на дорогу, готовая выехать с привокзальной площади. Я поскорее опустил стекло наполовину, подставил свежему воздушному потоку лицо, привалившись виском к мягкой обшивке. Зевота находила постепенно, как собирающаяся на полу ванной вода, что перелилась через стенки переполненной раковины. Таблетки подействовали так быстро — или я сам себя убедил в сонливости, зная об их побочке?..       — …У дочки моей двоюродной сестры тоже было это — укачивало: в машинах, в автобусах, в троллейбусах — везде. Только двери открывались, ей от самого запаха салона худо становилось! — сердечно рассказывал водитель, выкручивая баранку вправо. — А как забеременела, родила — ни следа не осталось! Машину мужа выучилась водить даже, о как!       — Хороший способ, — сонно пробормотал я, — жаль, мне не подходит… А кого родила?..       — Двойню, представляете! Малехонькие, недоношенные, все до последнего думали, что один ребенок будет, подарки для одного дарили, а вон как полу…       Незаметно машина растворилась, остались только тяжесть рюкзака на бедрах да усилившийся ветер в лицо, с запахами не то весны, не то лета. Без опоры, любых ограничений, я несся вперед лепестком на штормовом ветру — по широкой дороге мимо соседних машин, одетых в шорты и сарафаны прохожих, машущих солнцу листвой высоких деревьев, светлых панельных многоэтажек; под грозовыми тучами, преследующими меня по пятам. Такая скорость пугала, меня качало на неосязаемой воздушной перине, и чтобы не потеряться окончательно, я вслепую выискал пальцы Антона, сжал его левую руку, покоящуюся на сиденье. Он стиснул мою ладонь в ответ, наверняка даже в лице не изменившись, отстраненно глядя в лобовое окно, что было значительно вежливее по отношению к по-прежнему говорящему водителю, чем насупленно уткнуться в пассажирское окошко. Вскоре солнце скрылось, но ночь пока так и не накрыла дорогу, что вывела нас за черту города. Капли зачинающегося дождя орошали плотно стоящие друг к другу деревья, асфальт и поля, все чаще летели мне в лицо, потому Антон поднял стекло с моей стороны, оставил его приоткрытым лишь самую малость, а самого меня перетянул щекой к себе на плечо.       — Долго добирались? — услышал я сквозь липкую паутину дремы понимающий голос водителя. Антон кивнул, задев мою макушку.       Дальше мы ехали в тишине — под барабанное соло дождя по стеклу да шум шин по влажному асфальту, прорывающийся в салон через оставленную для воздуха щелку.       Дождь, даже ливень, долго не продлился. Воздух стал свежее, с типичным послегрозовым ароматом. Его практически полностью перебивал одеколон Антона, но этому я был даже рад. Изредка я открывал глаза: сквозь лобовое стекло, неустанно ободряемое дворниками, я видел все больше вспыхивающее небо, мешанину рыжего и фиолетового, проступающую меж уплывающих вдаль грозных туч. По бокам от дороги чередовались короткие стены деревьев, высокие непроглядные кусты и бескрайние луга, утыканные столбами линии электропередач. Мне уже не было нужды сторониться окна, но куда комфортнее было досыпать у Антона на плече — на это я и променял любование закатным видом. Временно он сменился на простенькие деревянные домики, разноцветные — «как с открытки» сказал бы я, если б на оных было принято изображать доски с облупившейся краской, прохудившиеся крыши, накрытые шифером, покосившиеся заборы, едва держащиеся целыми крылечки.       Когда дорога опустела и мы лишились немногочисленных попутчиков в соседних, не менее скромных легковушках, а справа и слева ввысь вскинули ветви величавые широколиственные деревья, случилось то, чего никто из нас ожидать не мог. Машина громко кашлянула раз. Второй. Третий — и после этого уже не смогла ехать как ни в чем не бывало. Постукивая-покачиваясь и шипя, она остановилась у края дороги. Водитель сидел ровно, по-прежнему обхватывая руль. Шевелил роскошными усами — жевал губы. Судя по его реакции, об имеющейся проблеме с машиной он знал, просто надеялся, что подобная палка воткнется в метафорическое колесо не сегодня и не завтра — все как со здоровьем: пока руки-ноги не отваливаются, можно к врачам не торопиться. Да и денег где взять что на первое, что на второе…       — Приехали… — со вздохом подытожил он.       — Приехали куда? — осторожно осведомился я, в тот же миг скинув сонное покрывало.       — Почти куда надо. Мы во Льгове, но…       «Льгов…» — одними губами повторил Антон, как ребенок, боящийся забыть новое слово. Не найдя формулировку, не способную (по его лишь мнению) уменьшить оговоренную плату, водитель ткнул пальцем вперед:       — Тут идти полчаса, не больше. Скоро будет башня Шамиля, а от нее рукой подать. Все время прямо.       Он обернулся впервые за всю дорогу, в глазах читалась искренняя неловкость за доставленные неудобства.       — Ясно… Жаль, что Ваша машина встала. — Я отсчитал полную сумму, протянул ему. — Сами-то Вы как, что будете делать?       — Позвоню кое-кому, помогут. Но это надолго, вам ждать нет смысла.       — Да это понятно. Спасибо!       — Да это вы извините, что так получилось… — немного невпопад ответил он.       Мы покинули салон втроем. Водитель самолично вытащил из багажника вещи, мы даже и не пытались лишить его шанса подсластить нам горькую пилюлю. Зной, кажущийся нам таковым только из-за теплой одежды, спал, запах дождя наполнял легкие, а прохлада стремилась просочиться в мельчайшие зазоры меж ниток, чтобы добраться до кожи. В теплом авто мы упарились, так что замерзнуть теперь было легко.       Попрощавшись с душевным усачем, мы пошли в указанном направлении по левому краю дороги. У меня за плечами, как и полагается, был рюкзак, Антон позади волочил гремящий колесиками чемодан, оседланный сумкой. Вечер не успел догореть, но и света вокруг осталось значительно меньше, как будто кто-то подкорректировал настройку «Экспозиция» мира вокруг. Деревья, изредка шепчущие волнующейся листвой, казались синевато-серыми; дорога, с которой левая нога норовила передвинуться на мокрую после дождя траву и собрать всю влагу на штанину, — застывшей лентой темной реки. Мимо не проезжала ни одна машина. Над окружающей нас зеленью сновали небольшие черные в таком освещении птицы: заглатывали мошкару, пока игнорирующую нас; может, грохот чемодана Антона отпугивал ее и комаров.       Вскоре слева деревья чуть отступили от дороги, образовав подобие полукруглой выемки в лесу, и с этой поляны нас поприветствовало миниатюрное строение, из-за своей «проветриваемой» конструкции да розово-белой покраски напоминающее украшение из белого шоколада на свадебном торте. Башня Шамиля. («Башня» в данном случае звучало как похвала от мамы в сторону пятилетнего сынишки, помогающего ей нести сумку с продуктами: «Настоящий мужчина — помощник!»). Слово «башенка» подошло бы куда больше. Весьма неучтиво мы прошли мимо нее, удостоив лишь взглядом: красивая, конечно, но слишком уж боязно было остаться с ней наедине — чуть ли не посреди дикого леса в надвигающихся сумерках… Пока я не чувствовал себя окончательно дома, и не только потому, что топать нам еще по дороге около двадцати минут в лучшем случае. Раньше я видел башню мельком, только из машины подвозящих нас с вокзала (льговского, а не курского) соседей. В воображаемом сундуке, заполненном под верх, аж крышка еле закрывалась, не было теплых чувств к этой достопримечательности. Как, в общем-то, и к этой дороге.       Антон вышагивал бодро, глядя по сторонам с таким любопытством, словно окружали нас не деревья и кусты, а картины на стенах галереи. Поглощенный природой, ранее столь надолго его не обступавшей, он не заметил, что я внезапно остановился, и натолкнулся на меня.       Впереди из высоких кустов на дорогу вышла приземистая тень… Длинные лапы шлепали по тончайшему зеркалу луж, худая спина была изогнута колесом, вытянутая морда — опущена к асфальту. Шерсть скаталась в войлок, особенно на длинном хвосте. На секунду мне привиделось, что это черный, как сама Пустота, волк вырвался из заснеженного леса, выросшего внутри меня на плодородной почве травматичных воспоминаний, и кровь застыла в жилах от этого допущения, означающего — без преувеличений — нашу мучительную смерть… Но перед нами стояла всего лишь собака. Она повернула к нам голову, прижала стоячие уши, чуть присела к дороге и оглушительно залаяла, при всяком таком «выстреле» в немое небо оголяя сверкающие желтые клыки!       Сердцебиение мое посыпалось с бесконечной лестницы, больно ударяясь о каждую ступень! Я попятился назад, наступил на ногу Антону, придержавшему меня за плечо. Как самоотверженный герой из фильмов, он скинул сумку на асфальт, взял в руки чемодан и хотел уже меня обойти, однако теперь я вцепился в его предплечья.       — Ты чего делаешь?! — как можно тише прошипел я, не уверенный, слышит ли он меня вообще за ранящим барабанные перепонки лаем.       — Отгоню пса чемоданом.       — Ты что, совсем дурак?! — Я дернул Антона обратно, встал перед ним, не без страха повернувшись к сходящей с ума собаке спиной. — Опусти чемодан — медленно! Игнорируй собаку, не смотри ей в глаза…       — Ты в своем уме? Она сейчас бросится на нас!.. — Его голос скакнул вверх, и я интуитивно зажал рот Антону правой ладонью, левой же обездвижил его руку, а значит, и чемодан.       — Собака лает потому, что боится, видит в нас угрозу и пыжится показать себя сильнее, чем есть на самом деле, — вещал я сквозь плотно сжатые зубы. По спине бежал холодок, волосы на голове шевелились от ужаса по вине нескончаемого трубного лая. Если б я видел собаку хотя бы краем глаза, мне было бы куда спокойнее, но сейчас за спиной — полнейшая неизвестность, а вытаращенные глаза Антона ничего хорошего мне не сулят… — Нам нужно стоять и не двигаться. Не реагировать. Не замечать ее. Она не просто так вышла на дорогу — она куда-то шла. И пойдет дальше, как только убедится, что мы не представляем опасности…       Антон двинул головой назад, моя ладонь за его лицом не успела.       — Марк, она подходит, пусти мою руку…       — Если мы не будем двигаться, она потеряет интерес…       — Марк, она близко…       — …стой смирно…       — Да она же хребет тебе выгрызет…       Господи, он прав…       — П-просто доверься мне, — устоял я на тонкой доске, отделяющей от пропасти паники… — Не смотри ей в глаза, не смотри на землю, вообще вниз глаза не опускай. Смотри на меня. Мне в глаза…       — И это будет последним, что я увижу?..       Горячее дыхание шевельнуло мою брючину у самого кроссовка… Я окаменел — насколько, что не решался ни сглотнуть душащий меня ком в горле, ни выдохнуть застрявший в трахее воздух. Антон сердито буравил меня острым взглядом, ненавидел за то, что я сумел его остановить и тем самым подписал себе смертный приговор, не позволил вмешаться, поступить правильно!.. Пес шумно втягивал воздух, кончиком носа касаясь моей одежды… Сделал несколько мелких шажочков назад, подняв на нас голову. Развернулся и, царапая когтями асфальт, потопал на другую сторону дороги, после чего шумно, как медведь, ломящийся через заросли, скрылся в густых кустах.       Я выдохнул судорожно; меня колотило, и сердце стучало как кусочек льда, взбивающий алкоголь в сотрясаемом барменом стакане. Антон, бледный, задыхающийся от черного дыма — коптила нервы погасшая ярость, не шибко бережно опустил чемодан на землю, потер ледяными руками лицо.       — Откуда ты знал, что это сработает?       Я не знал… Надеялся… Но вслух я озвучил иное:       — Как-то я помогал Кате написать доклад для ОБЖ на тему «Как вести себя при встрече с агрессивной собакой». Так вот лай — это предупреждение. Не провоцируешь собаку — она потеряет интерес и уйдет сама. Если она одна. А если стая, то… все очень печально…       — Д… доклад!.. — намеренно фальшиво улыбнулся Антон. — Великолепно! А если бы она все-таки бросилась на тебя?!       — Тогда пришлось бы себя защищать: бить ее по глазам, по горлу или в пах, — припомнил я рекомендации из сети.       — М-да, бить собаку в пах мне точно раньше не доводилось, — упер руки в боки Антон.       — Зато со мной в этом плане у тебя проблем никогда не было, — слабо ухмыльнулся я.       Он старался продержать серьезность на лице еще хоть самую малость, но смешок предательски вырвался наружу:       — О, прекрасный день нашего знакомства! Что, все еще больная тема? Хочешь — раны залижу?       Мы рассмеялись вместе: он — вниз, я — в кобальтовое небо. Пережитый страх необходимо было оставить здесь, на пустынной дороге, что мы и сделали. А когда я смог унять дрожь в ногах, продолжили путь.       Асфальт от растительности отделило низенькое металлическое ограждение, а вскоре перед нами показался мост. Мы перешли на правую сторону дороги, так как там за округлым, как навес, стеклянным барьером, частично разбитым, исписанным совершенно халтурными граффити, была зона для пешеходов. Под упомянутым прозрачным барьером стояли скамьи, с коих открывался умиротворяющий вид на море зелени внизу, на мелкую рябь величавой реки Сейм и маленький мостик значительно правее, протянувшийся над самой кромкой воды, не то что его великан-братец.       Я подошел к краю моста, чуть ли не перевесился через желтые перила, чтобы в полумраке лучше рассмотреть маленький мостик. Он выглядел вполне обычно: узенькая цементного цвета тропа с одного берега на другой.       — Я помню его другим, — указал я на мостик, и Антон, оставив позади чемодан и сумку, встал рядом со мной, облокотился на пыльный поручень. — Десять лет назад тот мостик был деревянным, и пройти по нему в ту пору — настоящее приключение! Доски были расхлябанные, гнилые, многих не хватало, так что по пути можно было увидеть, как под тобой плещутся зеленоватые волны, покачиваются пышные водоросли… А чтобы попасть на тот берег, нужно было постоянно менять «полосу», по которой идешь, будто играешь в «классики», — чтобы не свалиться в реку.       — Хорошо, что его заменили, — поделился разумной мыслью Антон. — Судя по твоему рассказу, деревянный мосток был опасен для жизни.       — Да…       …но от этого не легче…