Совсем не мечта!

      Уезжать из Льгова было б грустно, как в детстве, если б в очередном полностью выкупленном купе со мной рядом не сидел Антон — на одной полке, глядя через залитое дождевыми каплями окно в ту же сторону, что и я. На надвигающиеся на нас и проносящиеся мимо деревья, дома, луга, раскинувшиеся под серебряным небом… Разделенные на двоих наушники напевали грустную мелодию, все-таки не лишенную светлой, пусть и не самой яркой надежды на то, что отныне все будет прекрасно. Нереалистичный прогноз. С нами так, увы, не бывает…       Город встретил меня дождем, Катя — слезами радости: ее глаза сверкали, точно стеклянные — у куклы, от тоски по владельцу научившейся ходить. Если б не Лиза, устроившая в моей квартире маленькое празднество в честь нашего возвращения, Антон остался бы призраком, тенью, скидывающей верхнюю одежду и обувь в прихожей позади меня. Но Лиза со словами восторга бросилась ему на шею — поняла, что ему ее внимание сейчас нужнее, ведь у меня «группа поддержки» в лице племянницы уже есть. Не вышел встречать нас только Везунчик. Вернувшийся в родную квартиру из дома моей матери, он, видимо, был больше рад знакомой обстановке, возвращению плюшевого дома на прежнее место, возможности пройтись в рабочий кабинет и обратно, послоняться из комнаты в комнату без дела, неторопливо, постукивая толстыми короткими когтями по полу, немножко вразвалочку, однако не без щенячьей любознательности в бездне черных глаз. Он поздоровался со мной кратко, уже на кухне: понюхал руку, чтобы убедиться, что это точно я, а не вырядившийся под хозяина незнакомец, и удалился в спальню, где забрался на кровать.       В прихожей под вешалкой после долгого путешествия отдыхали чемодан, рюкзак и сумка, набитая обычными для Льгова сувенирами: чертовски сладкими яблоками «Белый налив», рулетами с маком, яблочно-ягодным компотом, купленным на субботнем рынке, и еще всякой всячиной, по мелочи. После короткого застолья с тортом и вафлями Лиза получила яркий летний обруч для волос и цветочные шлепанцы, Катя — пару белых плюшевых зайцев в оранжевой и зеленой футболках. Стоило нажать кому-то из них на лапу, он пугающе безжизненным, но звонким голосом начинал громко вопить:

«Я — зайчонок маленький! Хитрый и удаленький! Если мне морковку дать, Будем мы с тобой играть! ХА-ХА-ХА-ХА-ХА!»

      Неестественный ритмичный смех, похожий на барабанную дробь по стеклянному кувшину, у троих присутствующих взрослых вызвал ассоциации не особо радужные: так издевался бы полоумный маньяк перед тем, как взяться за пытки жертвы… Но Катя была в восторге! С фантазией, свойственной только ребенку, она превратила ушастых братьев в орудие разжижения мозгов: включенные с разницей в секунду, зайцы создавали писклявыми голосами эхо, нашпиговывающее мозг иглами да гвоздями…       После торжества Катя уехала с Лизой: во время душевных совместных ночевок в квартире моей матери они договорились повторить веселье уже на территории Лизы, поиграть в настольные игры с Милкой втроем. Не уверен, знакомы ли вообще Катя и Лизина сестра, но теперь-то этот просчет наверняка будет исправлен. В дверях уже одетая в уличное Катя обнимала меня долго, крепко, будто теперь ей предстояло уехать на много дней в другой город, — и я отвечал ей тем же. Антон кратко попрощался с Лизой, пожелал приятного времяпрепровождения Кате (в пустоту) и отправился в душ. Вскоре я захлопнул входную дверь, перед этим пару минут простояв на пороге, через лестничную клетку глядя в окно — бдительно следя за тем, как девочки пересекают двор, сворачивают налево, к арке, и скрываются из вида.       В квартире было пусто. Тихо. Даже монотонный звук включенной воды из ванной запросто сливался с белым шумом, что обрел материальную форму и дразнил мельтешением частиц перед глазами; стоит заметить раз — и повсюду будешь его видеть. Пианино походило на прикинувшееся деревом каменное изваяние, на деле холодное и грубое, а глянцевый блеск лакировки — это так, для отвода глаз. Сбоку от него зрение раздражал большой пакет собачьего корма: со вскрытой помятой упаковки улыбалась светловолосая девочка, душащая лабрадора, в глазах которого навечно поселилась усталость. Видимо, этот корм купила мать; я бы его обходил за километр — с таким-то дизайном. Везунчик был того же мнения: искоса поглядывая на полную миску, он хмурил брови-домиком, отворачивался от нее, елозя мордой по лапам.       За время, проведенное с Антоном наедине, я отвык от жизненно необходимого — писательства. Впервые я был так сильно погружен в реальность и только в нее, что совсем перестал направлять булькающее варево переживаний из старого ржавого чана по кривому желобу в топь фантазий и метафор. Продолжение брошенных ради внезапного отпуска сюжетов давалось со скрипом несмазанных дверных петель, создание новой истории вообще представлялось невозможным: я был сухой губкой, кою давно уже позабыли, уронив за раковину, и на пыльном полу, усеянном мелким сором и трупиками тараканов, она никогда не найдет ни капли желанной воды. Пока Антон принимал душ, а после разбирал чемодан, возвращал вещи на их привычные места, но отчего-то уже в моей комнате, спальне, я просидел на диване в «гостиной» с включенным ноутбуком на бедрах, но так ни строчки вразумительного сюжета в пульсирующий курсором «Word» не написал. Я был пуст, посему тратить время и дальше столь бездарно было бессмысленно.       Следующие несколько дней я был с головой погружен в легкую перепланировку квартиры. Обсудив с Катей свою идею и получив восторженный писк прямо в ухо через динамик мобильного телефона, я решительно начал действовать. Перво-наперво я отправил игрушки из покрытой когда-то туманом тайны третьей комнаты в десяток вместительных коробок, ограбил волшебную страну как мог, избавил даже от искусственной травы, что уж говорить о полочках с дорогами и красочными картонными домишками. Стеклянные шарики — воды реки́ и озерца — заполнили большущую банку до горлышка, обиженная обделенная плюшевая рыба занырнула в коробку с соразмерными мягкими игрушками. Катину кровать вынести через дверь в шкафу было невозможно, так что она покинула комнату так же, как и попала в нее: в разобранном виде, в длинной плоской, как широкая доска, коробке, криво обмотанной скотчем. К окончанию моих трудов третья комната оставила при себе лишь раскрашенные в стиле детской сте́ны да паркетный пол, ранее взгляду недоступный. Я умудрился разобрать сосредоточие уцелевших кусочков детства за день, и все это время Антон отсыпался в нашей общей постели. Проснувшись, он не задавал лишних вопросов, только молча постоял с кружкой кофе в руке у входа в опустевшую комнату, принес стакан холодного молока уставшему физически и эмоционально мне и удалился за стенку — подбирать в шкафу одежду для завтрашнего похода на работу. На первую его работу. Как же время летит…       Окрыленная моими великими планами Катя на некоторое время осталась жить в бывшей комнате своего отца, чему моя мама была только рада: за то время, пока меня не было, ей понравилось проводить часы после работы как с внучкой, так и с племянницей, зачастившей в гости. Думаю, она вновь ощутила себя матерью, позабыла о личном не самом удачном материнстве — а как его иначе назовешь, учитывая, где и по какой причине оказался брат и каких внутренних демонов ярости унаследовал я?.. Антон повадился ежебуднично ходить на работу, как и все нормальные люди, и оставшийся как всегда с Везунчиком наедине я воспользовался имеющейся свободой! За следующий день разгрузив платяной шкаф и ближайшую к нему часть спальни, я вызвал рабочих: трое сноровистых восточных мужчин в спецовках запросто отодвинули тяжеленный шкаф, за несколько часов расколошматили стенку между спальней и третьей комнатой, благо она не была несущей и план дома это позволял, а мне осталось после их ухода только расчистить остатки строительного мусора, ими позабытого, да избавиться от вездесущей пленки, спасшей кровать, прочую мебель да полы со стенами от приставучей пепельной пыли.       Антон вернулся близ семи. Зайдя в спальню, дабы раздеться, он в наполовину расстегнутой по пути рубашке замер при входе в комнату; окна были открыты, я закрашивал валиком стены бывшей игрушечной страны нейтральной светлой краской, чтобы она бесследно слилась со стенками спальни. Антон постоял какое-то время на месте, потом подступил к платяному шкафу, повернувшемуся спиной к другой стене — боком к окну, и как ни в чем не бывало переоделся.       — Не ужинал? — кратко поинтересовался он.       — Неа.       — Макароны с сыром устроят?       — Ага, спасибо.       И все. Золото, а не человек.       Когда мы сели ужинать, Везунчик лежал на диване. К спальне он не приближался: сильный запах сохнущей краски отпугивал его. Но и в кабинет не заходил, словно знал, что тот тоже готовится к облагораживанию. Миска вновь была полна: видимо, Антон наполнил, вернувшись, и мне осталось только долить в другую воду. Пес благодарно вздохнул, потянулся на диванных подушках от души и, перевернувшись с живота на бок, заснул.       Ночью я сделать то же не смог. Рядом с мирно сопящим Антоном я сидел в постели, укрытый тонким одеялом по пояс, и печатал продолжение для начатого до поездки во Льгов произведения. Я старался быть тише, но клавиши все равно щелкали под подушечками пальцев; в комнате сохранился остаточный запах краски, походящий на аромат канцелярской замазки, или клея, или лака, и, кажется, меня чуть крыло от него, несмотря на открытое окно, поигрывающее частой мелкой паутиной тюля.       Я вздремнул немного под самое утро, до полудня был сонным как муха, разбитым, как тюкнутое о край стола яйцо, однако ближе к часу дня меня окатило внезапной волной энергичности, и я за пару часов перетащил книги из кабинета на диван, а компьютер — на пол у пианино, с другой стороны от полного пакета корма. Все те же рабочие, но уже вдвоем, за приемлемый гонорар бережно, не поцарапав полы, перенесли книжные шкафы в увеличившуюся в два раза спальню, туда же — всю оставшуюся в кабинете мебель. К моменту их ухода последний был гол, как объеденная кость, и казался на удивление просторным и светлым помещением. Остаток времени до возвращения Антона я потратил на расстановку книг, подключение компьютера, гневный поиск удлинителя, ведь розетка оказалась дальше желаемого, и когда дверь в спальню открылась, лишь ее ближайшая к окну половина была узнаваема, а во второй в окружении заполненных балконов книжного театра, дивана и компьютерного стола с задвинутым креслом располагался украсивший спальню простор. Теперь посередке объединенной комнаты было предостаточно места хоть для занятия спортом, хоть для танцев, хоть для валяния на полу! Надо полагать, заинтересовать Антона могут все варианты, была бы компания!       — Марк, — как-то неожиданно напряженно окликнул он, в тревоге сведя вместе брови.       — Что, не нравится?.. Я решил, что это будет достойный сюрприз — объединить спальню и кабинет. Мы ведь не могли бы спать вместе, если б тут и дальше из-за детской был проходной двор, а теперь Кате нет смысла заходить в нашу комнату, так как на месте кабинета у нее будет собственная. Завтра она должна прислать мне фотку цвета, в который нужно будет к ее приезду покрасить стены…       — Марк, с Везунчиком что-то не в порядке…       — В смысле?..       — Он сейчас встать еле смог, вылезая из конуры попить…       Я побежал в зал со всех ног, Антон спокойно последовал за мной. Поникший Везунчик лежал, наполовину спрятанный плюшевым домиком. То ли теперь мне чудилось, то ли и правда он дышал как-то странно — слабо, редко, едва раздувая бока. Будто имея ветеринарное образование и зная хоть что-то, я осмотрел его морду: цвет белков глаз и ушных раковин внутри был обычный, но десны показались слишком бледными, да и пасть Везунчик открыл на удивление послушно, хотя в любой другой ситуации уворачивался бы и сопротивлялся. Тут же у него как будто не было сил дать мне хоть каплю отпора…       Я кинулся искать в сети и вызванивать ветеринарные клиники, все они принимали только по записи, а свободные места были через несколько дней, в конце недели, через две недели даже! Да почему не существует скорой для животных?! В экстренной ситуации, когда речь идет о жизни и смерти, делать что, неделю ждать?! В сердцах я нагрубил последней, с кем говорил; черт, нельзя так, она ни в чем не виновата, она просто работает… Но нервная система не выдерживала. В результате мне удалось найти ветеринарную клинику, расположенную в другой половине города и готовую принять нас завтра близ полудня. Нервничая, в минуты молчаливого ожидания сгрызая внутреннюю выстилку рта до горьковатой крови, я нашел шариковую ручку, но не бумажку, так что записал время приема на запястье, размашисто, вдавливая стержень в кожу до боли. Антон все это время, сидя на корточках, гладил Везунчика, точно прощался с ним со взрослой выдержкой и зрелым принятием неизбежного…       — Отойди… — отложил я мобильный на кухонный стол, откинул ручку, и она, скатившись, упала на пол.       — Что? — тихо переспросил он.       — Отойди от собаки. Н-не надо его гладить так, будто ему помирать этой ночью!..       — Марк, — сокрушенно выдохнул он, встал, чтобы приблизиться, но я, остановив его выставленными перед собой ладонями, убито опустился на барный стул. — Все будет хорошо, слышишь? Врач посмотрит его, сделает какой-нибудь укол или в рот зальет лекарство — и все станет как раньше.       Я не мог понять, озвучивает он эти наивные сказки, чтобы меня поддержать, или потому, что сам в них все еще верит. Он вообще терял хоть кого-нибудь?.. Кажется, в детстве домашних животных у него не было, а оба отца, к счастью, по прежнему с ним. Но я терял… и терял слишком многих… Все начинается с паники, обуявшей все тело, порождающей нервную боль и дрожь в ладонях, ноющую боль в животе, вечно катящиеся с горы кирпичи внутри черепной коробки. Ты пытаешься заглушить панику здравым смыслом: ищешь медицинскую информацию в сети, находишь симптомы безобидных заболеваний и временно убеждаешь себя в том, что все действительно будет в порядке, что ты разобрался, все понял, а значит, и вылечить удастся. Надежда заполняет тебя, расправляет широкие белые крылья, вот только незаметно каждое перышко с кончика принимаются обгладывать бактерии страха потери. И либо ты не успеваешь их даже приметить, а теряешь любимое существо, окрыленный надеждой и чертовой верой в светлое завтра, либо умирание затягивается на мучительные для него, погибающего, часы, а то и дни, а то и недели, и тебе хватает с лихвой времени принять неизбежное, но легче от этого не станет ни на толику — ты будешь умирать вместе с ним, вся твоя душа, по кусочку…       Как тот, кто старше, как тот, кто пережил больше, я должен был взять себя в руки и позаботиться об Антоне. Согласиться с его радужной теорией о «долго и счастливо» хотя бы на словах, заверить, что все и правда будет лучше, чем вчера и сегодня вместе взятые, — но внутри меня страх уже оставил от надежды скелет: потемневшая — протухшая — плоть незначительными кусочками висела на обглоданных костях, белых, но покрытых багровыми разводами свернувшейся крови. Моя надежда погибла задолго до появления Везунчика в этой квартире, задолго до его рождения даже. Я был защищен от жужжания мух над ее останками, пока Антон не притащил сюда пса — пока он не втолкнул Везунчика в мое сердце и не обрек его разбиться в который раз…       Последнее заметно потяжелело, давило в груди на легкие, отчего я почти не дышал и в этом был очень похож на Везунчика. Молча, ненавидя себя за нелепую злость на Антона, на сердобольного мальчика, не сумевшего пройти мимо бездомного пса, я оставил барный стул, добрел до плюшевого домика и сел прямо на пол, возле апатично оглядывающей меня собаки.       — Нужно поесть…       — Ешь, — ответил я как можно спокойнее и почесал Везунчику макушку. Кажется, его голова холоднее, чем обычно… Господи, только не этой ночью, умоляю, только не сегодня, — до ветеринара всего чуть-чуть…       — Тебе тоже нужно…       — Я не голоден.       По каменному тону Антон понял, что спорить со мной бесполезно, и на тяжелых ногах ушел к холодильнику. В любой другой день он приготовил бы что-нибудь, частично спалив, но сегодня — лишь достал из холодильника две картонные бутылки питьевого йогурта и одну из них принес мне.       Я свою так и не открыл. Ни пока Антон, сидя напротив нас на диване, рылся в веб-статьях и озвучивал наиболее обнадеживающие диагнозы, ни когда ушел-таки по моему велению спать. Я по-прежнему сидел рядом с Везунчиком: пес заснул, а я с ужасом приглядывался к его шерстяному тельцу, проверяя, точно ли он дышит. Он встречал меня каждый день, сидел рядом, пока я готовил, работал, разбирался с делами по дому, и я воспринимал его как нечто само собой разумеющееся, не придавал значения той выдержке и преданности, кои для подобного нужны. Пора отдавать долги. После такой возможности может уже не представиться…