Совсем не мечта!

      В онемевшей квартире было пусто, морозно, гулко. Не представляю, как Марк остается тут один: на работе — утягивающие во временную пучину задания от начальства, разговоры с коллегами, целый квест «Что бы купить и где, пока не кончился обеденный перерыв?», а тут — тишина да и только. Как в музее после закрытия. Может, когда вернется Везунчик, все кардинально изменится? И все равно не понимаю, как можно сидеть годами взаперти…       Шаги отдавались эхом в моей голове (и только там). Я прошел к своему барному стулу, сел, развернув его к угрюмой прихожей. Та часть квартиры пульсировала полутьмой, сужалась, как в кошмарах; слишком велик был контраст после светлой, хоть и пасмурной, людной улицы. Я хотел, чтобы Марк вернулся домой, — и в то же время не желал с ним пересечься. Пока я один, внутри — снежная пустошь. Равнина, ни единого деревца, замерзший в небывалом спокойствии океан. Но едва я вижу человека, которого люблю, толстенная ледяная корка тотчас громоподобно трескается то тут, то там! В промерзший воздух, в подсвеченное солнцем белое небо выстреливают великаны-гейзеры, кипяток обрызгивает все вокруг с неистовым шипением — и корка льда утончается, больше не способна сдерживать погребенный под нею шторм… Я зол из-за того, что он мне ничего не сказал; я разгневан тем, что сам ничего не заметил, не придал значения его состоянию, хотя все было как на ладони еще тогда, три года назад, ночами, в которые ему снились кошмары!.. Выходит, я злюсь на него за то, что он болен?.. Я в ярости на находящий волнами ужас при одной только мысли, что могу его потерять… Схватится за сердце, упадет замертво, как в какой-нибудь пьеске… А мне потом как жить?.. Для чего?..       Ключ повернулся в замочной скважине, уперся в «тупик», ведь я входную дверь не запер. Выскользнул, шумно лязгнув металлом о металл, и ручка опустилась. Я надеялся и боялся увидеть на фоне освещенной лестничной клетки темный силуэт Марка, но переступившая порог фигура была гораздо миниатюрнее. Она потянулась к выключателю, но заметила меня, и рука остановилась, так и не коснувшись клавиши.       — Привет, — поздоровался я, особо не рассчитывая на взаимность.       — Ага, — печально вздохнула Катя. Она повесила рюкзак на вешалку — встала на носочки, чтобы дотянуться до нижнего ряда крючков, находящегося все равно довольно высоко для ребенка. Пересекла комнату отчего-то почти по стеночке, к двери ванной, но остановилась в тени, опустила глаза. — А где Марк?..       — Не знаю. Я недавно пришел, и его уже не было. Наверное, скоро вернется. Не хочешь включить свет?       — А ты хочешь?.. — как-то странно спросила она. В этой короткой фразе я услышал крик о помощи… и активно покивал.       Весь свет Катя включать не стала; зашла за барную стойку и нажала клавишу, зажигающую лампу высоко над столом. Слабый желтоватый свет озарил ее лицо — слева припухшее, справа исполосованное ногтями. Кожа вокруг левого глаза покраснела, набухла — вскоре получится знатный «фонарь»… Я смотрел на девочку как громом пораженный, не знал, что сказать, как в такой ситуации надо поступать!.. И первое, что пришло мне на ум:       — Кто это сделал?.. — процедил я, поднявшись с барного стула. За секунду машина ярости разогналась с нуля до сотки!..       — Одноклассник, — с досадой буркнула Катя и села напротив. — Но он уже свое получил.       В этой тягучей тишине я почувствовал себя идиотом. Побитому ребенку передо мной не нужна была моя злость, лишь понимание и поддержка — вещи, в которых я полный профан… Усмирив клокот гнева, я опустился обратно на сидушку. Катя, словно Везунчик, уронила подбородок на кисти, лежащие на столе; выглядела еще меньше и тщедушнее, чем обычно. Быть может, по-щенячьи скулила в душе.       — Что случилось? — спросил я как можно мягче, чтобы Катя, не дай бог, не подумала, что я злюсь на нее.       — Тебе правда интересно — или притворяешься?.. — насупленно спросила она. Отчего-то в тот миг мне показалось, что то, что у Марка на уме, у нее — на языке.       — Правда.       Несколько секунд Катя, лежа на столе, помолчала: в последний раз обдумала, точно ли стоит со мной говорить о чем-то настолько для нее важном.       — У нас мальчик один есть. С ним никто не хотел дружить. Потому что он бледный, волосы — «сальные», как бабушка сказала, а еще от него плохо пахнет. Как от людей, которые курят. Мне стало жалко его, и я начала с ним общаться на переменах. Он ничего такой, с ним интересно поговорить. Мы подружились немного и стали вместе на большой перемене в столовой сидеть. По пути в школу утром встречаемся часто — и обратно до перекрестка вместе идем. Короче, я поняла, что он нормальный. А другие — не поняли. Его достает один мальчишка, обзывает все время и рожи корчит. Короче, мы идем по коридору в класс, он его обзывает, и вдруг он карандашом кинулся! И попал почти в глаз! И я его ударила!..       — Подожди, кто именно из мальчишек в тебя карандаш кинул?       — Да не в меня! В Никиту! — выпрямилась Катя, словно ответ был кристально прозрачен. Господи, что у детей с манерой изъясняться: не построенная мысль, а вермишель спутавшаяся; в начале рассказа же все в порядке было.       — Никита — это который?       — Ну… Петя кинулся карандашом в Никиту! В моего друга Никиту!       — А-а…       — И я его ударила!       — Петю хотя бы? — кисло пошутил я.       — Ну не Никиту же! — всерьез замахала руками Катя. — Зачем?!       — Не знаю, чтобы ему жизнь медом не казалась. — Катю мой ответ не насмешил. Она уронила ладони на стол, презрительно меня осмотрела — пристыдила будь здоров. — Ладно, прости. Я просто пытаюсь понять, что произошло. Петя швырнул карандаш в лицо Никиты, и ты решила постоять за друга, так?       — Да! Я подбежала к смеющемуся Пете и ударила его в глаз! Он закричал, схватил меня за форму, я его схватила тоже, и мы вместе упали на пол. Я ему крикнула: «Отпусти!», а он не отпустил, поэтому я его еще раз ударила — в щеку. А он царапаться начал! — негодуя взвизгнула Катя. — У меня от слез все расплылось! Я не плакала, просто больно было! У него еще и грязные ногти, фу! — вечно ковыряется в чем-то! И пока я от слез ничего не видела, он ударил меня! — указала она пальцем на заплывший глаз. — Я рассердилась и бахнула его головой — прямо в лицо лбом! У него из носа кровь пошла, и тогда учительница нас растащила.       — А до этого она что делала? — недовольно полюбопытствовал я, идя за аптечкой. — Болела за одного из вас?       — Курила в учительском туалете. Она думает, что никто не знает, но от нее воняет, как от Никиты, когда она долго в туалете пропадает. А у него родители курят постоянно: провоняли ребенка, — по-старушечьи заключила Катя.       Заодно я достал из морозилки упаковку замороженных овощей, завернул ее в полотенце и протянул героической девочке.       — К глазу приложи: может, не поздно еще…       Она послушалась (удивительно). Внимательно смотрела, как я копаюсь в поставленной на стол аптечке. Надеется на похвалу?.. Не имею ни малейшего понятия: в общении с детьми у меня опыта ровным счетом никакого…       — Не нужно было тебе устраивать драку, — вымолвил я и сразу же понял, что зря; жаль, уже после того, как озвучил… Катя отодвинулась назад — от ватного диска в моих пальцах, пропитанного перекисью, и недовольно посмотрела мне в глаза.       — Почему это?       — Потому что ты сильно рисковала: девочки ведь слабее мальчиков.       — Как же, — крякнула она и, закрыв глаза, подставила царапины под вату, — я же победила!       Действительно… И не поспоришь… Я обрабатывал широкие, совсем не глубокие следы от ногтей на ее лице и судорожно пытался припомнить шаблоны заботливых мудрых родителей из фильмов и сериалов, которые смотрел. Ничего не приходило на ум. Оставался последний вариант: говорить от сердца…       — «Насилие порождает насилие». Знаешь, что это значит? — В ответ Катя покачала головой. Я выкинул порозовевшую ватку, выдавил на палец заживляющую мазь и вновь занялся ее щекой. — Это в фильмах показывают, что стоит надавать по шее школьному хулигану, он тотчас присмиреет, будет обходить тебя стороной и признает твою силу. В жизни все совсем не так, и хулиганы — как дикие звери: от ран они впадают в неистовство и бездумно вновь мчатся в бой, наплевав на капли разумности. Хулиган не прогнется под волей жертвы, которая дала ему отпор; он придумает новые способы унизить ее, чтобы восстановить свою гордость, чтобы всем доказать, насколько он силен, и никогда не сдастся…       …пока в итоге жертва не окажется на больничной койке, израненная, униженная, уничтоженная…       Я захлопнул аптечку зло. От давления прошлого руки дрожали, и я ненавидел себя за столь явную слабость… Катя, отняв от глаза холодный компресс, задумчиво смотрела под стол. Кажется, в моих словах она все-таки почувствовала искренность и честность, а не тупую браваду возрастом и жизненным опытом. Хоть на что-то я сгодился…       — И что делать?.. — убито спросила она, не поднимая взгляда. — Друга мучают, а мне стоять и смотреть, что ли?..       — Представь, ты уже взрослая и ведешь машину по ПДД. А сбоку вдруг выруливает лихач и боком врезается в тебя. Он нарушил правила и устроил аварию. Ты что делать будешь, пойдешь ему морду бить?       — Позвоню в полицию.       — Правильно.       — Но полиции плевать, если в школе кого-то доводят до слез ежедневно!..       — К сожалению, — кивнул я, убирая аптечку на место. — Но потому в школе есть своя «полиция»: родители, учителя и директор. Не стесняйся жаловаться на хулиганов, не бойся рассказывать об увиденной несправедливости, ведь без этого хулиганы не получат заслуженного наказания и не поймут, что творят.       — Быть ябедой?.. — недоверчиво буркнула Катя.       — Да: ради тех, кому не хватает смелости пожаловаться и тем самым защитить себя. Чтобы обращать внимание окружающих на творящийся беспредел, требуется невероятная смелость.       Катя вроде прониклась — слабо улыбнулась в пол, когда ключи вновь заскреблись в замочной скважине. Девочка всем телом двинулась в сторону выключателя — в панике захотела вновь погасить свет, но я ее остановил:       — Он все равно увидит. Или ты планируешь выколоть ему глаза до того, как он включит свет?       Лампочка в прихожей зажглась. Марк, беззвучно посмеиваясь, снимал обувь, чему-то от души был рад. Хоть я и сказал Кате не скрывать произошедшее, неосознанно заслонил ее, встав, так что Марку племянница была не видна.       — Почему смеешься?       — Меня обокрали! — с неуместной веселостью ответил он.       — Черт… Ты в полицию позвонил? Сходил? Что украли: телефон, кошелек, все вместе?..       — Пилку для ногтей! — задорно выкрикнул он, гася свет в прихожей.       — Чего?..       — Что, — Катя, смеясь, высунулась из-за моей руки, — вору настолько срочно нужно было сделать маникюр?       — Ты что тут делаешь? — удивился Марк и зажег общий свет. Он сперва замер, видать, надеясь, что видит лишь грим, но брови поползли друг к другу, глаза расширились, и лицо стало настолько убитым, словно Марк вот-вот разрыдается. — Что случилось?.. Что, опять, серьезно?! — перевел он рассерженный взгляд на меня. Обидно…       — Ты считаешь, ее постоянно чуть машины не сбивают, если я рядом оказываюсь?! Это ее школьные дела! — Слова вылетали из моего рта как камни, интонацией раня не только слух Марка, но и мои собственные губы. — Ты гордиться ею должен: она защитила слабого, как настоящая супергероиня. Раны мы обработали. Обо всем поговорили. Так что кудахтанье и нотации не нужны; лучше думай о своем сердце.       Моя пламенная речь застала его врасплох, но через несколько секунд пыкмыканья Марк все-таки нашел потерянную мысль:       — Тебя бабушка привезла? Пока Антона дома не было?..       — Я сама приехала…       — Как?..       — …К нам какие-то родственники приехали, и бабушка сказала утром, что забрать меня сможет после школы только с продленки, потому что до этого момента у нее с родственниками дела, поедут куда-то что-то смотреть. А меня раньше домой отпустили из-за драки.       — Поедут куда? — спросил Марк, побледнев. Он подступил к столу и Кате на шаг, выставив правую руку перед собой, будто уговаривая человека не стрелять ему в сердце. — Не на кладбище ли?..       — Вроде да. И еще куда-то — она много мест называла, мне неинтересно было — я не люблю чужих…       — О нет… — громко выдохнул Марк, запустил пальцы в волосы, откинув их со лба, и сделал круг по комнате, глядя в накрывающее наш дом тяжелое темное небо. — Зачем на кладбище?.. — сам себя спросил он. — Как будто других мест мало!.. Она же все эти годы так туда и не съездила больше!.. А тут родственники — и все…       — Марк, что происходит? — всерьез обеспокоился я. Катя смотрела на дядю с не меньшей тревогой.       Он опустил руки — больше уронил их, как если бы тело отказывалось подчиняться по частям. Растерянно посмотрел на меня, поморщился, покачал головой. Да что происходит?! Словами!.. Но я не мог проявить импульсивность, потому что он и так на грани — со своим проклятым больным сердцем!..       — Я… кое-что сделал… на кладбище… — осторожно поделился он. — …чем не горжусь… Все хотел исправить, но… чувствовал, что стану несчастным, если это сделаю, что проиграю тому, кого ненавижу всей душой!.. А теперь мать с черт знает какой родней поехала на кладбище — и она все увидит!.. И будет целый скандал… из-за того, что я сделал…       Из столь многословной исповеди я понял критически мало и уже разомкнул губы, чтобы попросить объяснить мне все по существу, как вдруг разъяренной трелью разразился дверной звонок! Марк побледнел еще больше, в страхе обернулся на прихожую: зайдя в квартиру, он запер дверь на автомате, но времени все равно было мало!..       — Антон, ты должен спрятаться, — выпалил он, едва слышно за криком звонка. — Уйди вместе с Катей в комнату, — указал он пальцем на бывший кабинет. — Я позже все тебе объясню…       Проклятье!.. Какого черта происходит?..