Совсем не мечта!

      Взяв Катю за руку на автопилоте, я ушел вместе с ней в бывший кабинет. Сейчас эта комната выглядела совершенно иначе: переехавшие в расширившуюся спальню книжные шкафы обнажили пастельные стены, свободного пространства стало больше в разы без стола, компьютерного кресла и дивана. Лишь на месте последнего сбоку от двери стояла Катина кровать, вновь собранная, но толком еще не застеленная — сверху лежал толстый ролл из подушки, простыни и одеяла. У окна с распахнутыми шторами друг на друге громоздились несколько огромных коробок, очевидно, с игрушками; тюль горел рыжим пламенем уличных фонарей, роняя сеточные тени на потолок.       Я замер у двери, полностью ее не закрывший, оставивший щелку шириной с палец. Катя хотела включить в комнате свет, но я остановил ее, покачал головой: иначе ведь щель будет заметна, а сидеть тут и не видеть происходящее мне терпения не хватит. Благодаря сильной разнице в росте места у шпионской щели хватило и Кате; вместе мы всмотрелись и вслушались в остальную часть квартиры за этим порожком.       В прихожей щелкнул замок — Марк отпер входную дверь, но не открыл ее перед гостем как обычно, а молча, понурый, направился обратно к кухне, шаркая тапками. Дверь открылась громко, пришедший хотел было бежать за хозяином квартиры, но вовремя вспомнил про необходимость соблюдать чистоту, и стукнулась друг о друга сброшенная на коврике обувь. Марк сел на барный стул, сцепил пальцы в замок на бедрах, поникше глядя в пол, когда в поле нашего с Катей зрения появилась, бесспорно, разгневанная женщина. На вид ей было около пятидесяти, от морщин отводил внимание довольно строгий яркий макияж; копна волос, напоминающая Лизкину, была объемной, спутанной, наэлектризованной, с отчетливыми вплетениями тонких седых прядей. Она глядела на Марка с такими ощутимыми разочарованием и злостью, что взгляд ее можно было почувствовать на коже острием ограненного бриллианта.       — КАК. ТЫ. МОГ?! — с четкой расстановкой выпалила она, задыхаясь от ярости. Руки она уперла в боки, отчего расстегнутый черный пуховик пошел волнами да складками. — Ты думал хотя бы секунду прежде, чем решить это сделать?! Мне было так стыдно перед родственниками! Они проделали такой путь, не в музей, не на прогулку первым делом отправились, а на кладбище — выразить дань памяти…       — Было бы кому, — резко взглянул на мать Марк, и она задохнулась посреди предложения от напора его томящейся злости.       — Это не имеет никакого значения!..       — Ты на кладбище не была ни разу с того дня, как мы его закопали, иначе бы раньше прибежала с претензиями. Тебе глубоко плевать, что там происходит на этой чертовой могиле…       — Марк!..       — …как и всем остальным, никому дела нет! — вдруг расцвела улыбка на его лице, бледном, совершенно безрадостном, точно безумие внутри победило и подмяло под себя все, даже злость… Мне было страшно смотреть на него такого, слушать голос стеклянный, пустой, играющий интонациями как будто для вида — лишь бы люди вокруг не поняли, что за каркасом из раскрашенного под кожу фарфора — пусто. — И приехавшие родственники, — продолжал он, — даже не его родные, совершенно чужие ему!       — Это не важно! Она приехали, чтобы выразить уважение!..       — За что?! — вскочил Марк со стула. Катя, подглядывающая в щель, как и я, вздрогнула и легонько ударила затылком мне в грудь. — Уважать за что можно такого человека?!       — Не тебе об этом судить!       — Почему не мне?!       Он выкрикивал вопросы возбужденно, неестественно энергично, как если бы требовал не слов, а воды — посреди пустыни да с пустой флягой в кармане. Каждый вопрос сопровождался шагом вперед, и мать Марка пятилась — не столько от сына, сколько от необходимости отвечать ему искренне, а не заезженными штампами.       — Он зарабатывал деньги для семьи! Помогал, если просили!..       — Помогал, если умоляли! — криком поправил он мать. — Если терпели его постоянные претензии, уничижительное отношение и постоянные оскорбления! А стоило хоть с чем-то не согласиться, он обиженно все бросал, орал и хлопал дверью! За это надо уважать?! За диктаторство в семье? За двуличие, при помощи которого он становился слаще сахара в обществе других людей?! Эти твои родственники видели его от силы раз, может, пару-тройку за всю жизнь — и, о, конечно, у них великолепное о нем мнение! Он же был душой компании, таким улыбчивым, умным, обаятельным! Мягким и заботливым! А как любил своих детей, м-м-м! Да только эта иллюзия яйца выеденного не стоит! Даже Катя, будучи маленьким ребенком, видела его насквозь в те короткие встречи, когда он сопровождал ее в метро — после твоих уговоров помочь отвезти куда бы то ни было внучку. Он любил только себя, он убивал каждого из нас по чуть-чуть, и все, что я сделал, так это впервые рассказал о нем чистую правду! А тебя это злит, потому что образ идеальной семьи в глазах чужих нам родственников разрушен — о, как же важно их мнение, как все мы дальше вообще будем жить!!!       Он закончил кричать, задыхаясь. Громкостью голоса он не пытался давить на мать — это эмоции, закупоренные слишком долго, прорывались наружу гейзером и по случайности, как водится, ошпаривали кипятком всех поблизости…       Катя была напугана: я чувствовал это, накрывая ее собой у шпионской щели. Будь мы ближе, наверное, стоило бы положить руку ей на плечо, ободрить хоть немного, но от чужака этот жест сделает лишь хуже.       У самого сердце стучало как сумасшедшее. Меня никогда не ранил крик, как и яркие эмоции; думаю, у Марка сейчас так стучит сердце от ужаса перед вырвавшимся на свободу правдивым и принципиальным Я, а мне лишь передается остаточный импульс.       Мать Марка с напряжением, обидой и злостью взирала на сына. Губы ее сузились, побледнели, тогда как лицо наоборот прибавило крови, она же наверняка шумом пульсировала сейчас в ее ушах. Ей нечего было ответить — похоже, он все правильно сказал. Но и признавать собственную слабость в течение десятилетий брака, а также лицемерие во вдовства не хотелось, и потому она сделала самое гадкое, что только могла, — словом ударила сына в ответ:       — Ты не прав… и ведешь себя в точности как он…       Марк отшатнулся, как после выстрела в грудь. Женщина молча удалилась в прихожую, где вновь надела уличную обувь, пока Марк жевал губы от боли. Лишь когда входная дверь яростно захлопнулась, он вернулся на свой барный стул и, выгнувшись назад до выстрелов в спине, откинулся лопатками и затылком на столешницу.       — Посиди здесь, ладно? — тихо обратился я к сбитой с толку Кате. — У тебя ведь теперь новая комната: нужно все осмотреть, изучить и начать обживаться здесь. Придумай, как хотела бы, чтобы она выглядела в итоге, — мебели сейчас тут явно маловато.       Она могла меня осадить, напомнить, что уже не ребенок и все прекрасно понимает, но закивала в ответ и осталась в комнате. Выйдя, я плотно притворил за собой дверь. Марк не шелохнулся: может, знал, что это именно я, а может, ему уже было все равно, излишне глубоко погрузился в себя. Я приблизился к стойке, обошел ее и склонился над утонувшем в мысленном космосе, словно в опрокинутой набок сцене поцелуя под дождем из «Человека-Паука».       — Как ты? — тихо осведомился я.       — Разве ты именно это хотел спросить? Тебе же интересно, что я сделал…       — В первую очередь мне важно знать, в каком ты состоянии.       — В плохом…       — Вижу…       Он глубоко вздохнул, прибитый чудовищным притяжением к барной стойке, и, не глядя на меня, произнес:       — Когда отец умер, все про него столько хорошего говорили, даже мать, брат — все, кто реально его знали!.. Это выбивало почву из-под ног… Это аннулировало все те страдания, которые он своим террором принес собственной семье… Я всего лишь хотел добиться справедливости, не дать правде умереть под всеми этими медовыми хвалебными одами тому, кто «скончался в рассвете сил»…       — И как ты добился этой правды? — затаил я дыхание.       — Заплатил, чтобы на установленный могильный камень добавили эпитафию. — Он поднял левую руку и в воздухе над собой нарисовал слова, к счастью, для меня их вдобавок озвучив:

— «Эгоистичный муж. Жестокий отец. Убийца.»

      Звенящая тишина повисла между нами на те несколько секунд, пока я обдумывал услышанное.       — «Убийца»?.. — решился-таки переспросить я.       — Да. Ты же знаешь, у меня не было особо много друзей в детстве… «Не было друзей вообще», — кивнув неведомо кому, исправился он, — но друзей-людей мне заменяли питомцы. Из-за постоянных побоев два моих пса погибли раньше срока, он подкосил им здоровье: сначала одному — тот умер через десяток лет, взял другого пса — угробил и его, уже на глазах меня-подростка. Он убил моих друзей. Он убийца. И молчать об этом — в первую очередь предательство тех, кого я любил и кто любили меня в ответ, не требуя за эту любовь ничего. В отличие от того, кто требовал чуть ли не вылизывать его сапоги… в переносном смысле…       Мы молчали посреди сжавшейся кухни. Ей было не по себе, а нам — тяжело и душно из-за пепла болезненных воспоминаний Марка, подменивших воздух вокруг нас. Я не нашел ничего лучше, чем коснуться губами его лба, постоять так немного и прошептать в родную кожу:       — Она просто хотела победить в этом споре. Она солгала: ты не ведешь себя как он.       — Веду, когда кричу. Веду, когда зол, — бесцветным голосом не согласился Марк.       Хотел бы я его разубедить, но разве тут моя вотчина? Боюсь, что психотерапевта…       — Что будешь делать с эпитафией?       — Оставлю. Пусть злится. Избавится от нее — я возмещу ей затраты и снова заплачу за эти строки. Нельзя менять правду на красивую картинку — ни для своих глаз, ни для чужих. Друзья бы мне не простили. «Я сам бы себе не простил», — вновь совершенно искренне поправился он.