Совсем не мечта!

      Близ конца урока экран телефона, лежащего все это время рядом с раскрытой тетрадью, перед лицом, чтобы ненароком не пропустить звонок от кого-нибудь из дома, все-таки подсветился, и я, схватив его да выкрикнув учительнице в спину «Извините, мне надо в туалет!», выбежала из кабинета, по пути ударилась бедром об угол парты, но даже не заметила тупой сильной боли; синяк будет внушительным… Я приняла вызов, остановившись у ближайшего к двери мужского туалета окна, и, запыхавшаяся от адреналина, выпалила в трубку:       — Да! Что случилось?!       Из динамика сопливо всхлипывала Милка, на фоне шумели чужие голоса и громкие шаги по кафелю туда-сюда.       — М-Мам-м…       — Что?! ЧТО?! — вжала я телефон обеими руками в щеку сильно, до боли.       — Мам-ма к-кусок пальца себе от-резала…       — В каком смысле?.. — жалобно застонала я. — На… Насколько большой кусок?.. Как это вообще произошло?!       Едва я договорила последний вопрос, сестра разрыдалась, динамик затрещал от слишком громкого воя…       — Милка! Милка, ты слышишь меня?       — Д-да-а-а…       — Милка, мама же не умирает?       — Н… Нет…       — Ну, значит, все хорошо. Ну-ка бери себя в руки. Где ты сейчас?       — В б-больнице… Тут папа, н-но он в каби-ик!-нете… — на нервах заикала она, как всегда после сильного плача.       — Маме… кусочек пришили?..       — Н-не-е-ик! Сказали, что уж-же поздно… Ик!..       Из последних сил я старалась не представлять то, что довольно скупо описала Милка, ведь в ином случае ноги вряд ли сумели бы держать меня и дальше… Обхватывающие телефон пальцы, окончательно похолодев, болезненно ныли: подсознание все-таки примеряло на себя услышанные ужасы, отчего в животе ползали толстые змеи…       Дверь в класс открылась. Я отвернулась к окну, лишь бы в таком состоянии, особенно уязвимой, не встретиться глазами с гадом-новичком, шоколадопожирателем. Это был бы прекрасный взрослый, зрелый акт игнора, если бы мой пустой желудок не забурчал громко и отчетливо — как раз тогда, когда этот придурок открывал дверь в мужской туалет, то есть был в паре шагов и точно все слышал!.. На окатившую меня стыдом секунду он остановился, держась за дверную ручку; шторка волос закрывала сбоку мои покрасневшие щеки и вылупленные в стекло от удивления глаза. Ну спасибо, тело, самое время, блин!.. Дверь тихонько закрылась, я вновь в коридоре осталась одна — с икающей и всхлипывающей младшей сестрой на «том конце провода».       — П-папа… Ик!.. вышел… — обронила она, излишне громко вытирая сопливый нос.       — Дай, пожалуйста, ему трубку.       — Угу…       Через несколько секунд микрофона коснулся усталый сухой выдох, и я услышала голос отца, кажется, впервые за последнюю неделю:       — Что?       — Это я хочу спросить: «Что?» — «Что с мамой?»       — Да ничего, по пальцу резанула ножом, сейчас домой поедем, — без намека на хоть микроскопическую каплю волнения ответил он. Конечно, такое поведение вселяло больше уверенности в том, что с мамой все будет в порядке, чем Милкин вой, но, эй, тебе что, совсем-совсем не было за маму страшно, не жалко ее вообще?..       — Эм… Хорошо… А с самим пальцем что? Милка сказала, что там куска, блин, не хватает!..       — Да мелочи все это, совсем небольшого кусочка — и без него проживет.       — Ну, знаешь! — внезапно рассердилась я, повернувшись к солнечному свету и ледяному стеклу спиной. — Это уже маме решать, мелочь или нет, — ее ведь палец!..       — Ага, — как будто скучающе только и сказал он, и поднявшаяся пена моей злости начала насильно засасываться обратно в наполненный сосуд — за неимением возможности быть хоть частично выраженной… — Короче, мы домой через пять-десять минут, — добавил он светской беседы ради и передал трубку Милке, о чем я узнала по ее мокрым всхлипам.       …Может, он вел себя так пофигистично, чтобы ее зря не волновать, чтобы показать, насколько этот случай незначителен и с мамой будет все прекрасно?..       — Лиза?..       — Да, Мил, я здесь.       — Ик!.. Я вешаю, да?..       — Да, вешай, — совсем по-отцовски вздохнула я и отняла телефон от нагревшегося уха.       Экран показал окончание звонка, а вскоре и вовсе погас. Подоконник до боли упирался в спину, но я все равно стояла там без единой мысли в голове. Ворота сознания вздрагивали и потрескивали от тяжелых ударов: ломились переживания за маму, обида на отца за вечную холодность и отстраненность, злость на себя за то, что (в отличие от вечно приуменьшающего все него) не смогла по-нормальному утешить Милку, просто не додумалась, что ей сказать. «Бери себя в руки» — ужас, как будто это способно помочь хоть кому-то!.. Ну и дура же я…       За дверью туалета послышался шум воды из крана; я сунула телефон в карман пиджака и поспешила вернуться в класс, чтобы не пересечься снова с новеньким. Слишком много чести — показывать, какие ливни шумят в глубине моих зрачков…       Едва я села рядом, Света тотчас заметила, что со мной что-то явно не в порядке. Чиркнув «Что случилось? :( » на оторванном куске тетрадного листа, она передала записку мне, и я — вместо того, чтобы пообещать поделиться с ней на перемене, как делала всегда, — расписала бисерным почерком всю ситуацию, пересказала телефонный разговор и мысли, превратившиеся в колкий осадок после оного. Света читала, пока я писала, из-за чего нам сделала замечание учительница, решив, что у меня под партой телефон, на котором я что-то ей показываю. Я положила ручку на серединный сгиб своей тетради, Света дочитала окончание моей исповеди и с сочувствующим лицом ободряюще погладила меня по спине. Настоящие друзья могут поддержать и без слов: одним выражением, одним прикосновением.       Новичок вернулся гораздо позже меня — и где пропадал… Шел, руки сунув в карманы, что-то в одном держал, наверное, мобильный. Я сама не поняла, зачем проводила его взглядом от двери класса до парты: наверное, по той же причине, по какой Света была в начале рада его появлению среди учеников, — «новая кровь», хоть что-то интересное посреди застоявшейся за годы воды.       После звонка я отправилась к классной руководительнице, чтобы извиниться за отсутствие на первых уроках — из-за экстренного посещения стоматолога, как и сказала ей прикрывшая меня подруга. Всегда работает! Учителя так очаровываются покладистостью ученика и его ответственным отношение к учебе (раз подходит и даже извиняется за то, что не удалось предупредить об отсутствии заранее), что их отношение только улучшается. Тем более я — староста! Как любит тетя повторять, «сначала ты работаешь на имидж, потом имидж работает на тебя».       Когда я пришла в класс математики, Светы еще не было. Новичок, чье плечо я окинула ядовитым взглядом, пара парней в другой стороне кабинета да тройка девчонок из «свиты» Ленки. Не ближайшей свиты — те две-то ходят с ней по пятам, словно втроем сбежали из какого-нибудь американского сериала про школьников…       Я остановилась перед своим местом и от приятного удивления подняла брови. Шоколадка! Не такая классная, какую я Свете хотела подарить, но лучшая, какую можно было приобрести в нашей столовой: толстая вафля, покрытая нугой и шоколадом, посыпанная мелкими кусочками орехов. Я подняла угощение — под ним оказался близнец. Пара вкусняшек — вот так Светка, ай да подруга! Разумеется, чтобы быть хорошей подругой в ответ, я отодвинула вторую вафлю на соседнюю половину парты, а свою, сев, развернула и голодно умяла. Только начав есть, я почувствовала, как сильно голодна… Одной тщедушной вафли было мало, и хоть голод шептал на ухо сожрать вторую, я ментально дала ему высокомерную пощечину и уткнулась носом в мобильную игру. Хорошие друзья делятся!       Когда до урока оставалась минута и почти все уже шумели неподалеку от своих мест, вернулась Светка, оказывается, «воевавшая» все это время в библиотеке из-за просроченной книги.       — Я думала, у тебя не осталось денег после обеда, но очень рада, что они нашлись. Спасибо! — тепло улыбнулась я.       Она опустилась на соседний стул, задумчиво ногтем указательного пальца почесала висок и указала на вафлю:       — Это не я покупала. Откуда бы я деньги взяла, если обедала?       Логично… Я вылупилась на вафлю в шоколаде так, будто это был отрубленный палец на месте преступления. Блин, палец… Ну что за дурацкое сравнение, когда дома такое произошло!..       — Ты же не будешь ее есть? — с опаской нахмурилась Света. — Мало ли кто ее тут оставил, может, там яд, или стекло, или еще черт знает что. Ты староста, ты пишешь рапортички, а людям не нравится, когда учителям докладывают, кто сколько уроков прогулял. У тебя, должно быть, много врагов.       — Спасибо, Свет, умеешь поддержать. Одну я уже схомячила.       — Как думаешь, через сколько умрешь? — с ухмылкой спросила она.       — Ну, раз так, терять уже нечего, верно? Может, все-таки хочешь? — в последний раз спросила я, разрывая обертку второй шоколадки.       — Нет, спасибо, у меня вся жизнь распланирована, мне пока еще нельзя есть отравленные сладости.       — Как знаешь.       Я не верила в страшилки, озвученные Светой, как, вероятно, и сама она. Отказалась, зная, как сильно мне хочется есть, — спасибо ей за это огромное. Вафля и орехи хрустели на зубах; я крутила головой по сторонам, невзирая на звонок и начало урока, в надежде по глазам одноклассников определить, кто решил бросить вкусную подачку отчаянно нуждающейся в обеде старосте. Все, кто сидели позади, встречались со мной взглядами, отчего выглядело все так, будто я безмолвно хвасталась, что могу есть прямо посреди урока!.. Спойлер: не могу… Но учитель пока был занят расписыванием на доске «Дано», поэтому минута у меня еще была в запасе. Только одному человеку из сидящих за мной было откровенно плевать на мою совиную голову: новичок переписывал условия задачи в тетрадь синхронно с учителем, пальцами свободной руки крутя зажигалку, будто карандаш. Еще и курит, ужас… Но это ведь именно он сожрал купленный мной батончик — и слышал, как стыдно живот у меня заурчал в коридоре. Неужто совесть заела?.. Если так, спасибо ему…