Совсем не мечта!

      Едва я переступила порог квартиры (даже вступить в тапки не успела), мать сунула под нос мне средний палец: лучше бы тыльной стороной ладони, как фак, но, к превеликому сожалению, мой взгляд уперся в голое влажное мясо на месте подушечки!.. Скривившись от страха и отвращения, я шарахнулась назад, запнулась о коврик и упала спиной на входную дверь.       — Б-Боже мой, мама!!! — сердито-панически выкрикнула я, тщетно борясь с приступом нервной тошноты. Конечно, это лучше, чем если бы она отрубила себе фалангу или пару, как в каком-нибудь фильме Тарантино, но выглядело это ужасно! До слез!.. — Тебе разве не должны были его зашить?!..       — Нет, стянуть кожу не получилось бы; сказали просто обрабатывать рану и менять бинты, пока само не затянется, — совершенно будничным тоном поделилась новостями она, разглядывая голую плоть так, будто там всего лишь незначительная заноза засела в совершенно здоровой коже.       — Ну и где эти бинты сейчас?.. — Тошнота окаменела посередке горла, головокружение решило прокатить меня на невидимой карусели, так что наклонилась я, чтобы разуться, рискуя срыгнуть валун или распластаться на полу.       — На кухонном столе. Решила показать тебе, какой ужас я пережила, — а ты меня вечно не слушаешься…       — В чем я тебя не слушаюсь? — устало шаркнула тапками я.       — Вместо учебы шарахаешься непонятно где непонятно с кем!       — У меня хорошие оценки…       — Могли быть отличные! — с огнем в глазах перебила меня крепкая троечница.       — …и я не где-то шарахаюсь, а время от времени заезжаю в гости к Марку.       — Вот про это я и говорю! — понеслась за мной, направившейся в ванную, нахмуренная большекрылая птица. Перекрашенное в блонд каре выглядело искусственным, словно на грифа напялили парик. — Я сколько раз тебе говорила, что общение с ним до добра не доведет! Он ничему хорошему тебя не научит!..       — Боже мой, да сколько ж можно! — от отчаяния выкрикнула я в потолок на пороге ванной комнаты, и эхо повторило мой вопль. — А кто научит, мама?! — Я обернулась резко, и мать отстранилась, уже давно переставшая удивляться моим тщетным попыткам давать ей словесный отпор. — Может быть, ты научишь? Чему? Как ловко готовить? — зло указала я на ее обезкоженный палец. — Как ладить с людьми? Отец где? Опять ушел на курсы по английскому — или по психологии — или по танцам — или по чему угодно, лишь бы дома с тобой не быть?!       — Ах так, — с едкой, пропитанной ненавистью восковой улыбкой выдохнула она, — ну ладно, попросишь меня еще о чем-нибудь… — и грозно удалилась в сторону кухни.       — НЕ ПОПРОШУ! — выкрикнула я вдогонку, чувствуя, как пощипывает в носу и влажнеют глаза, а уверенный в правоте голос подергивается рябью, как озерная гладь от дождя. — ДАВНО УЖЕ НИЧЕГО НЕ ПРОШУ!..       …потому что поняла, что, в отличие от Милки, ничего не получу…       И вот как оно опять складывается: шла в ванную, чтобы руки после улицы вымыть, а пришлось еще и умываться, высмаркиваться и долго сверлить покрасневшими глазами свое отражение в большом зеркале над раковиной. То ли она никудышная мать, то ли я отвратительная дочь, и не знаю, что хуже…       Я вернулась в свою комнату несчастной. Включенный свет оросил недостаток свободного места: почти все пространство сожрала кровать, компьютерный стол с креслом, книжный шкаф да комод. Наполнение шкафа скрывали дверцы; ни на нем, ни на ящиках комода не было замка, но в щелки я вставляла, уходя из дома, малюсенькие кусочки бумаги, которые остались бы на месте только в случае, если шкаф и комод никто не открывал, — чтобы хотя бы быть в курсе того, рылся ли кто в моих вещах, раз уж защититься от этого не выйдет…       Действие полученных в школе сладостей завершилось, я вновь была голодна как волк, однако не могла пойти на кухню к холодильнику, ведь мама точно там: не хочу, чтобы она недовольным взглядом прожигала мне затылок или вообще, не дай Бог, начала что-нибудь опять говорить… Дабы дотянуть до момента, когда мать скроется в спальне или отойдет в туалет, я решила обратиться к одной из заначек. Опустившись на колени, я сунула голову под кровать и едва-едва дотянулась до обувной коробки, запиханной чуть ли не до самой стены. Прятать что-то под кроватью — банальность, верно? Да не совсем! Плюхнувшись на попу перед постелью, я открыла коробку: внутри лежали туфли на толстом низком каблуке — для официальных школьных мероприятий, например, для выступления с речью на сцене в актовом зале. Внутрь каждой туфли была утрамбована мятая бумага, чтобы обувь держала форму — ну, или не знаю, так делают производители, мы за ними начали повторять, хотя сомневаюсь, что без бумажного кома внутри туфли сами собой провалятся внутрь или потекут, как подтаявший сыр! В любом случае, такого формализма вполне достаточно для того, чтобы Милка потеряла интерес к этой коробке раньше, чем поняла бы, что прятать вещи хорошо на «видном» месте. Бумажный ком поскакал по полу возле моих ног; из широкого носка туфли я достала упаковку мармеладных мишек и, вскрыв край, положила на язык сразу три; откусывать каждому по очереди голову времени не было — желудок вот-вот начнет есть сам себя, так что придется мармеладкам обойтись без милосердной смерти через обезглавливание! Вкусы яблока, апельсина и ананаса смешивались в слюне; я откинулась назад, положила на покрывало голову, измученная морально и физически. Телефон, ранее прятавшийся в кармане расстегнутого пиджака, высветил в моей руке оповещение о выходе новой главы на сайте, где монетизирует произведения Марк: несмотря на прощание с Антоном, он все еще пишет роман о них двоих — в сюжете никто ни с кем не расставался, жизнь идет своим сумбурным чередом… Интересно, Антон тоже читает?.. Каково ему видеть счастливую альтернативу их совместного будущего, ныне несбыточного?.. Так по-дурацки все кончилось… Разве они не должны были жить вместе долго и счастливо?.. Или любые отношения в итоге обречены, как брак моих родителей, родителей Марка, несколько браков нашей бабушки, брак прабабушки, Царство ей Небесное… и, кажется, вообще всей родни?.. Господи, хоть у кого-нибудь есть пример счастливого брака из жизни, или это выдумка киноделов и сказочников?!..       — Лиза…       Я не заметила, как открылась дверь — бесшумно, предательница. На пороге стояла зареванная Милка: слез в ней уже не осталось, лицо было красным, глаза — опухшими, щеки покрывали белые пятна, словно она загорала с монетками, приклеенными к коже.       — Мил… — треснуло мое сердце от сочувствия. — Хочешь мармеладок?..       Она с кратким мычанием помотала головой — вот уж точно непорядок! Чтобы Милка отказывалась от сладостей — да где это видано!.. Отложив телефон и мармелад на пол у обувной коробки, я на коленях подползла к сестре и, глядя на нее почти на равных, заключила ее пухлые щеки в холодные ладони.       — Мил, мама в порядке: вон, пихает свой недорезанный палец всем под нос, ни слезинки не роняет, довольная как слон, что теперь у нее появился еще один повод всеми манипулировать. Все хорошо, все обошлось!       — Это из-за меня, Лиза… — провыла она, растягивая рот в беззвучном сухом плаче — будто на глазах превращаясь в лягушку.       — Нет-нет-нет-нет-нет…       — …Я отвлекла ее… Я показывала ей видео со смешным котом… Оно было очень прикольное, а мама смотреть не хотела, все отвечала «потом» да «потом»!.. Если бы я не родилась, мама бы не порезалась… — бросилась мне на шею сестра и заревела в волосы.       — Боже мой, Мила… Да люди каждый день то тут, то там режутся, бьются, царапаются, падают, роняют, ломают и разбивают всякое — это случайность, несчастный случай, и ты к нему не имеешь никакого отношения. Плохие вещи просто… происходят, понимаешь?..       — Не-е-ет…       «Как же объяснить?.. — судорожно думала я, поглаживая безутешную сестру по спине. — Да и получится ли вообще?.. Мать столько раз в пылу скандалов как бы между делом бросала эти чудовищные фразы: «Если бы не вы…», «Если бы вас не было…», «Если бы я с ним не связалась…», «Была бы я сейчас не замужем, тогда бы…» — и даже вздумай я записать на диктофон и дай ей прослушать, она искренне удивится, что могла такое сказать, не запоминает подобные «мелочи», застревающие цыганскими иглами в нежном детском мозгу… Может быть, без нас в качестве гирь на ее амбициях ее жизнь действительно была бы лучше — проще, свободнее, ярче, приятнее; может, не женись на матери, отец сейчас был бы счастлив в другой семье и искренне тянулся бы к родному дому, а не искал бы причины быть как можно дальше отсюда; может, мать продолжила бы карьеру актрисы и из высокой травы массовки поднялась бы до ролей вразумительно прописанных персонажей. Может быть что угодно — но детям об этом знать не обязательно. Нельзя забирать их жизни словами о своих, «загубленных»…       — Хочешь, завтра куплю тебе шоколадку? — тихо спросила я, прижавшись ухом к такой маленькой и такой по-взрослому тяжелой Милкиной голове.       Она молча покивала, стиснула меня сильнее, до боли впилась подбородком в плечо. …Нет, мама, ты не права: Марк как минимум научил меня утешать несчастных, разбитых детей…