Совсем не мечта!

      Вокруг было слишком пусто, и мне это не нравилось… Ветер гнал опавшие листья по траве: сухие, те шелестели, как бумага для выпечки, слишком громко, с похрустыванием, давили на мозг. Вокруг сходящимися стенками гигантского бокала, в который я, малюсенький игрушечный солдатик, угодил, буйно гневались деревья; листва превратилась в море, шумящее, мотающееся туда-сюда волнами, разве что не пенящееся, а вместо брызг роняющее мне на голову и на всю округу скрючившиеся от холода листья.       Я был один посреди кусочка блеклой природы, сероватой, словно кто-то выпил из нее все краски, всю жизнь, и потому отныне трава и кусты, будто пылью покрытые, практически сливались с россыпью граненых камней впереди, за низкой рыжей от ржавчины оградой, выглядящей как скелет разлагающегося бесцветного монстра. Я не хотел идти вперед, к ограде, к рукотворным валунам над бренными костями, заходить под козырек стремительно темнеющего неба, едва проглядывающего сквозь тонкие просветы в змеями шипящей листве, но другого пути, кажется, не было.       Сухие листья под подошвами кроссовок трещали и рассыпались на кусочки, точно невероятно тонкий фарфор. Ветер нес в лицо запах пыли, удушливый, горьковатый. Ограда заросшего, забытого всеми кладбища была прикрыта: с пронзительным скрипом я ее отворил, оборвав вцепившиеся в ее прутья трáвы; на пальцах остался колкий черный песок ржавчины, стряхнуть который полностью не удалось, даже обтерев руку о штаны.       Я никогда прежде не был на этом кладбище. Уверен, такого и не существует вовсе. По прямоугольным, со скосами, могильным камням были разбросаны имена, и на имена-то чаще всего непохожие, а даты выглядели как сумбурный набор чисел, лишь бы плиты не оставались пустыми, пестрили бы хоть какими-нибудь буквами и цифрами. Чем дальше по узкой главной тропе, поросшей высокой безжизненной травой, я шел, тем чаще встречались знакомые печальному русскому глазу ржавые кресты, облитые синей краской. Над неразборчивыми табличками из них росли маленькие овальные черно-белые фотографии серьезных, угрюмых мертвецов, которые глядели в кадр с таким ярым осуждением, словно и не было никогда объектива фотокамеры да и не снимки это вообще, а следящие за мной из малюсеньких окон лица… Ни одной птицы не было в округе, ни одного муравья в чаще высокой травы. Я знал это так же точно, как и то, куда иду, кого стремлюсь найти за толстыми трубчатыми антеннами, то ли передающими сигнал в гробы, то отправляющими мольбы о помощи обратно, в небо.       Меня не ждали. Невысокая худая фигура сидела на траве в позе Маленькой Русалочки — словно упала на бедро и теперь не находила в себе сил подняться, — впереди, за чередой обособленных оградок и обвивших их упорных сорняков, с детства кажущихся мне ядовитыми, раз корнями сосут отравленную смертью и разложением почву. Верхняя половина тела человека была покрыта длинным черным похоронным платком, и пусть я не видел лица, еще на отдалении узнал нотки цветочного парфюма, что принес с пылью ветер.       Могила у подола помятого черного платья была не холмиком, не высохшей до глубоких трещин землей; яму закрывали плотно да крепко приколоченные друг к другу старые доски, такие, что способны испещрить кожу занозами, если ты не то что дотронешься — мельком взглянешь на них. В изголовье (пустой ли?..) могилы древесина встречалась с глянцевым серым камнем, на котором под ненавистным для меня именем и разбавляющей кровь облегчением датой были высечены слова честные, искренние, справедливые:

«Эгоистичный муж. Жестокий отец. Убийца.»

      Подойдя к могиле и ее посетителю на расстояние пары шагов, я услышал отрывистый всхлип, почти переходящий в стон боли. Женщина в черном едва заметно покачивалась взад-вперед у могилы, из уст ее вырывался шепот: не молитвы, а просьбы прощения…       — Мам… — виновато произнес я, коснувшись ее покатого плеча, прикрытого, как и голова, платком. — Хватит… Пойдем домой… Ну же…       Она обернулась медленно, и мне стало откровенно не по себе… Я не ожидал увидеть лицо болезненно худое: бледная кожа обтягивала кости черепа, щеки были впалыми, веки словно заправили в щели вокруг глазных яблок, пронизанных лопнувшими сосудами; губы… не уверен, что у такого выпитого почти досуха скелета от губ вообще что-то осталось… Расширенными от шока глазами я глядел на мать, словно готовую в любую секунду рассыпаться в прах!.. Костлявые, как у самой Смерти, пальцы ее нашли мои предплечья и до боли их сжали сквозь одежду.       — Мам…       — Я просила… — прошептала она, лишь приоткрыв рот, но вообще не шевеля едва различимыми губами. — С самого детства просила тебя не злить его, не спорить с ним, ничего ему поперек не говорить! — потому что он обязательно отыграется на мне…       — Мам, его больше нет. Не надо бояться того, что он…       — Ты разозлил его своей выходкой… — панически проронила она, и крупные слезы покатились по надрывающим бумажную кожу скулам. — Разозлил!.. Я же просила… Я же про…       С подобным выстрелу треском ближайшая к краю могилы доска разлетелась на куски! Щепки дробью устремились в разные стороны — от боли у меня зажгло щеки и тыльные стороны ладоней. Еще не осознавший в полной мере происходящее, я окаменел на секунду, ненароком вновь стал беспомощным зрителем… Широкая разлагающаяся рука, показавшаяся в широкой щели меж землей и оставшихся досок, вцепилась в лодыжку, укрытую подолом траурного платья. Мать все еще держала меня за предплечья, и в следующий миг сжала их так крепко и отчаянно, что кости чуть не хрустнули! Низ платья скрылся в непроглядной тьме могилы — мать затаскивали вниз…       — Марк…       — МАМА!..       Ее пальцы скользнули по моим рукавам, но уже я схватил ее за руки. Сила, коей я противостоял, была так велика, что меня притянуло к земле, кроссовки впивались в сухую землю, но толком упираться в нее не могли, а опоры надежнее поблизости не было. Ветер вихрями хлестал по открытым участкам кожи, округа наполнилась движением: не только деревья, кусты и трáвы неистово качались, как безумцы в смирительных рубашках; ожили фотографии мертвецов… Разъяренные человеческие лица с ломанными движениями, кривой, рваной мимикой бились, словно за тонкими стеклами, способными выпустить их всех наружу, сюда, распахивали полные свернувшейся крови рты, но голоса их не были подобны человеческим — кладбище наполнялось неописуемым, давящим на барабанные перепонки звуком, больше похожим на неуловимый человеческим ухом крик летучей мыши, только этот я слышал, он сдавливал голову тугими стальными обручами, в глазах темнело, а из носа показалась кровь…       И все же я не отпускал. В моих пальцах осталась одна материнская ладонь. К адскому хоровому воплю мертвецов прибавился душераздирающий крик боли мамы, которую затянуло в темноту уже по пояс. Ее истощенное, как после концлагеря, тело шматовало из стороны в стороны, будто неведомая тварь, вцепившаяся в нее, каждую секунду соскабливала пилами-зубами мясо с костей ее ног… Рывок! Мать затянуло по грудь, меня по инерции поволокло ближе к могиле, ноги скользили по вытоптанной траве!.. Чужие глаза закатились, накрытая платком голова обмякла, из раскрытого затихшим криком рта с бульканьем выплеснулась темная горячая кровь — и попала мне на лицо, залила глаза так, что кладбище окрасилось в багровый…       Ватная кисть утекла из моих рук, я упал на ледяную землю. Голова умершей матери растворилась внизу, в темноте. Вопль сотни могильных фотографий продолжал выжимать из моего черепа мозговой сок! Грудь словно пронзил штырь ограды! Я не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть, в залитых материнской кровью глазах темнело, и, когда я уже практически рухнул навзничь на траву, чьи-то сильные теплые руки обхватили мое лицо, и в чуть светлеющем пространстве перед собой я, точно вынырнувший из нефтяных озерных вод, различил испуганное лицо Антона. В спальной майке, с примятой шевелюрой, весь меловой от такого пробуждения, он настойчиво вытаскивал меня из сна обратно на постель, успевшую напитаться моим потом. Я сумел набрать воздуха в грудь, лишь когда Антон выдохнул мое имя почти в самые губы, и, заметив, что я больше не сплю, он с неуверенным облегчением уронил голову мне на рвано бьющееся от резкой боли сердце…       — По этому аду я тоже скучал… — чуть не плача, вымолвил он в мою влажную футболку. Я обронил спертый стон: резь в груди потихоньку угасала, но все еще была слишком ощутима. Антон сразу вновь сел, с тревогой всмотрелся в мои глаза сквозь давно затопившие спальню потемки. — Валерьянку принести? Таблетки какие? Что?       — Телефон мой… подай…       — Позвонить в скорую? — предложил он разумный вариант, зачерпнув смартфон с прикроватной тумбочки. Но мой разум еще не проснулся, а лекарство просили эмоции…       В коротком списке контактов я нашел нужный за пару секунд, приложил долго гудящую ожиданием трубку к уху. Антон все это время терпеливо глядел на меня, судя по лицу, страдающий сейчас не меньше.       — Алло?.. — раздался наконец слабый сонный женский голос.       — Мам! Мам, ты… как?.. — глупо выпалил я в микрофон. Динамик в ответ зашуршал одеялом, дыхание умолкло, но вскоре телефон вернулся к лицу.       — Господи, Марк, половина четвертого — мне вставать через несколько часов на работу. Что-то случилось?..       — Нет! Нет, нет, ничего, просто…       …просто твой сын — импульсивный, впечатлительный идиот…       — …просто мне показалось, что с тобой могло что-то случиться…       — Со мной все хорошо. Я сплю. Позвони днем, после обеда…       — Погоди, секундочку — одну секундочку поговори со мной. Пожалуйста…       — Марк, мне ОЧЕНЬ рано вставать, я не высыпаюсь. Поговорим с тобой завтра. И ты ложись. Вешаю трубку.       — Мам…       Но голос уже подменили гудки.       Прекрасно понимающий и ее состояние, и всю безмерную глупость своего поступка, я уронил руку с зажатым в ней смартфоном на одеяло. Сопереживать безмолвно и дальше Антону стало невмоготу, и он, стиснув пальцы моей свободной руки, снова разомкнул губы:       — Может быть, душ?.. Вода расслабляет. А я пока поменяю постель.       Я послушно направился в ванную, но лишь потому, что не мог больше выносить этого взволнованного взгляда — тревоги и откровенного страха, которые пробудил своим поведением в любимом человеке. Ни тогда, ни после мне не хватило концентрации вспомнить о том, что проблемы Антон привык решать, а не молча с ними мириться.