Совсем не мечта!

      Несколько дней после того ужасного кошмара прошли для меня как одни нескончаемые сутки, в течение которых я больше дремал, чем полноценно спал. Голова раскалывалась, работать над новым произведением было невозможно; нормальный, длительный сон избавил бы меня от этих проблем, однако я искренне боялся, что увижу то сновидение снова или вообще что похуже… Совсем как в детстве, когда из-за кошмаров мне было страшно засыпать. Теперь еженощно я укладывался на кровати к Антону спиной, надеясь, что так он не заподозрит, насколько у меня все стало плохо со сном, и часами, пока он едва слышно посапывал, я пялился в зарешеченное тюлем окно в ожидании рассвета; руку подложив под висок, потому что так, если засну и увижу кошмар, он забудется быстрее.       Утром, которым, приведя Катю в школу, я бездумно вручил ей поводок Везунчика, заодно выгуливаемого, а ее тяжелый рюкзак так и не снял со своего плеча, я понял, что так продолжаться больше не может. К счастью, без злоключений я и пес вернулись домой: он, громко налакавшись воды из миски, занырнул в свой домик, я же в ванной перед зеркалом под шум включенного крана признавал поражение. Мой недосып напрямую влияет на Везунчика и Катю: если я буду не в себе, а они из-за этого пострадают… Даже думать об этом было невыносимо. Чувство вины порождает кошмары, а избавиться от него можно только одним способом, и, значит, в этом противостоянии мать победила!.. Он победил… Я обязан прогнуться под чужие желания, вернуть могильному камню первозданный вид, а дальше — чувствовать себя бесхарактерным слабаком, предателем и лицемером… Наверное, это последний раз, когда я смотрю на себя в зеркало…       Я выключил воду со злостью, практически ударом, и кран под ним дрогнул. Умытое лицо вытирал полотенцем так, словно хотел стереть его совсем, как с бумаги ластиком. Но расстроенная физиономия осталась на месте. Я надеялся с ней расправиться у холодильника: фруктовый йогурт вполне мог сойти за лекарство! — однако, открыв дверь ванной, столкнулся взглядом с Антоном, почему-то разодетым в тонкий черный спортивный костюм, штаны и ветровку. Держа руки в карманах, он осмотрел кухню, словно был на улице и вглядывался в соседний двор.       — Ты разве не должен быть на работе? — удивился я.       — Катя уже в школе? — сдержанно спросил он, на меня не глядя.       — Да, я ее уже проводил.       — Тогда почему ты все еще не в спортивной форме? — сердитым приказным тоном обрушился на меня он, уверенно зашел в спальню на секунду, взял, видать, с края постели заготовленный сверток и с ощутимым толчком впихнул опешившему мне его в руки. — Быстро переодевайся, жду тебя в зале, — и окончательно скрылся в спальне под стук захлопнувшейся двери.       …А, стало быть, там у нас «зал» после перепланировки. Я, конечно, занимаюсь теперь спортом на внушительном комнатном пустыре между кроватью и моим рабочим углом, но называть это «залом» все же странно. Боже, только бы не опять старческая физкультура для моего больного сердца: я ж умру раньше не из-за физической нагрузки, а сжигая сердечную мышцу негодованием из-за обращения со мной как с хрустальным…       Я переодевался в ванной словно заключенный — на близившуюся казнь. Сверток состоял из чистых кроссовок со вложенными в них белыми носками, поверх были намотаны красные, умеренно короткие свободные шорты с внутренним сеточным слоем да спортивная майка в тон весьма смущающего фасона: ее лямки были длиннее необходимого, как и вырезы под плечами, оттого декольте опускалось аж до низа груди, а соски прикрывали не вызывающие доверия полоски лямок. Дома, в принципе, плевать, в чем заниматься, но в спортивный зал я б в таком точно не пошел…       — Халява закончилась, — сурово продекламировал Антон, едва я переступил порог спальни, — возвращаем тебе форму. Быстро сюда.       Он указал пальцем на пол перед собой, и я, недоумевая, встал где велено. Его тело было натянуто как струна, угрожающая со свистом рассечения воздуха вспороть приблизившиеся к ней пальцы; голос был строг, подобен камню, который будто бы вот-вот Антон взгромоздит мне на спину. Я не понимал, о какой форме он говорит, тем более что именно он и не давал мне заниматься привычно, хоть я себя и не запустил.       Он приказал мне тянуться пальцами к полу, при этом обходя меня кругом, как акула. Когда этот бесшумный хищник оказывался позади, внутри просыпалась тревога: если вздумает нагнувшемуся мне отвесить пинок, я не просто распластаюсь на полу, но еще и кувырок по инерции сделаю в сторону кровати…       — Планка, — последовал новый приказ.       — Сколько? — спросил я, опускаясь в упор лежа на локтях.       Переступив через меня одной ногой, Антон присел и замер над моей спиной. Горячее дыхание обмиловало левое ухо:       — Сколько надо, пока я не скажу: «Достаточно», — жестоко высек он.       — В смысле, сколько скажешь! Я дольше минуты не выдержу!..       — Придется… — поставил он точку в моих пререканиях, невзначай щекой коснувшись уха. На мгновение мне показалось, что начни я протестовать — Антон сжал бы ухо зубами… — Время пошло, — заявил он, не держа в руках смартфон с включенным таймером — даже не собираясь отсчитывать. Я встал в планку, уставившись на пол меж напряженных предплечий. Кроссовок Антона вдруг с легким нажимом уперся подошвой в позвоночник. — Спину ровнее.       Пару десятков секунд он терпеливо, выжидающе описывал неторопливые круги вокруг меня, наблюдал, как у тела садился заряд батарейки. Мысленно я сам вел счет, и когда до минуты оставалось мало, тело охватила укрупняющаяся дрожь, ставшая для Антона сигналом к действиям. Он опустился на корточки в ногах у тяжело дышащего меня, горячие сухие ладони синхронно сжали окаменевшие от нагрузки бедра снизу и по чувствительнейшей внутренней поверхности двинулись под колышущуюся от дрожи ткань шорт… Где тепло чужих рук впитывалось в кожу, там вспыхивали яркие солнечные искры, как от подожженного бенгальского огня, и даже подобное ветру прикосновение одежды теперь вызывало такой же салют в центре удовольствия в мозгу. Его руки заражали чувствительностью, они прожигали невидимые доспехи, годами защищавшие нежную восприимчивую плоть…       — Антон, я больше не выдержу… — переборол я на секунду нехватку кислорода, неуемно дрожа.       Но, кажется, именно это и притягивало его в этот момент: обездвиженный, не справляющийся с крупной дрожью мужчина, руками по чьим обнаженным бедрам сквозь штанины он подобрался к резинке шорт. Запястья невзначай касались основания набухающего члена, но будто бы только я замечал — чувствовал — это, пока Антон был сосредоточен на кончиках пальцев, дразняще скользящих по коже и волосам внизу живота.       — Почему ты не надел белье?.. — полюбопытствовал Антон чуть мягче, и в его голосе я почувствовал улыбку, от которой взгляд его всегда теплеет, а лицо становится еще прекраснее, отчего сердце, заглядевшись, спотыкается и всякий раз падает на пол…       — Потому что… сеточный… слой в шортах… неудобно терся б… об трусы… — тяжко прохрипел я.       В ту минуту меньше всего я хотел, чтобы Антон убрал руки, но батарейка села окончательно — и я глухо, как мешок картошки, рухнул на пол. Антон с приглушенным смешком, обозначенным чередой коротких придыханий, отметил мою неуклюжесть, и улыбка сама напросилась на мои губы. Холодный пол охлаждал тело, перегревшееся по причине то ли «передержанной» планки, то возбуждения, властности «тренера», что воспламенила приятно пульсирующую кровь…       — Времени отдыхать нет… — с садистской полуулыбкой вымолвил он, носком кроссовка сквозь шорты мягко упершись мне в промежность — плавным нажимом двигаясь то ближе к яичкам, то к сжимающемуся сфинктеру… Я не сдержал стон — и точно в наказание мне сладкая пытка прекратилась. Антон подошел ко мне спереди, обхватил голову обеими руками, за челюсти, и потянул вверх. Ведомый тренером, я выпрямлял руки, но не отрывал от пола нижнюю половину туловища. Взгляд мой поравнялся с натянутым от эрекции материалом спортивных штанов: выходит, не я один отказался от белья, собираясь на эту тренировку… — Тяни спину, — сладко проговорил Антон под шуршание приспустившихся спортивок.       Украшенный нитью естественной смазки член мазнул по губам: я разомкнул их в выдохе — в такой позе действительно было сложнее дышать, — и головка скользнула по языку. Руки Антона до легкой боли сжали волосы у меня за висками, член продолжил заполнять рот, а я, натягиваемый на него силой, не мог даже попытаться отстраниться!.. Успел лишь набрать побольше воздуха в выгнутую, как дуга лука, грудь, — и в следующий же миг член проник глубоко в горло. Пищевод дрогнул от нечаянной судороги, слезы обволокли ресницы нижних век, но я не отвел затуманенного взора от повелительно глядящего на меня сверху вниз тренера…       — Знал бы ты, как хороша твоя тесная горячая глотка… — тяжело выдохнул он, жестко вбиваясь мне в горло, невзирая на зачатки влажного кашля. — Если потеряешь сознание от асфиксии, я все равно продолжу, пока не решу, что было достаточно! — мелодично рассмеялся он. Правая его ладонь переместилась ниже и с противоречащей словесной жестокости лаской погладила по щеке. Все верно: это — мое наказание за эгоистичные решения, не дающие ночами спать. Извращенное, грязное, не только болезненное, но и чертовски приятное! — наказание. С очищенной от вины совестью преступник может спать спокойно…       Я позволял ритмичным толчкам сотрясать все мое тело, за счет чего терся вставшим членом о пол. То томительное давление было аперитивом перед весьма обнадеживающим продолжением… Когда задерживать дыхание и дальше я уже не мог, по с мукой зажмуренным глазам Антон понял, что пора бы сделать паузу: он резко вытянул член из моего рта, отпустил голову, и я с кашлем вновь обрушился на пол, мокрыми от тягучей слюны губами оставил на нем влажный след в попытках отдышаться. Когда я нашел в себе силы подняться — когда не столько я сам, сколько костер возбуждения внутри задымленного мозга позволил оторвать от пола голову и грудь, — Антон уже сидел на краю своей половины кровати. Ветровка была расстегнута, ее полы чуть скрывали ребра, но не широкую округлую грудь с затвердевшими сосками. Блестящий от моей слюны член головкой жался к животу, штаны у его основания потемнели, напитавшись влагой.       Антон не успел озвучить приказ — я уже пополз на четвереньках к его широко разведенным ногам. Едва ухватившись за них, приник губами к члену, будто без очередного заглатывания Антону или мне самому было б не жить… И все же следом вспыхнул засос под левой грудью — Антон томно прикрыл глаза, выпустил в воздух полустон, точно колечко сигаретного дыма. Я оцеловывал его грудь и шею, коленями взобрался на кровать с двух сторон от него, навалился всем весом на его плечи, но Антон воспротивился и не лег: ясно, значит, быть «снизу» он по-прежнему не готов… В знак принятия его решения я сел на его бедра, сомкнул наши губы — и языки жадно встретились. Оба мы сжимали кольца рук так сильно, как если бы жаждали сломать друг друга, задушить! — настолько невыносима была разгоревшаяся в обоих страсть…       — ДА КАК ЖЕ ТЫ МОЖЕШЬ?! — вдруг пронзил меня звонкий восклик у двери спальни. Я обернулся в ужасе, объятиями чуть не сломав Антону шею. На пороге стояла мать…