Совсем не мечта!

      Переодевшись в домашнее за десяток секунд, я еще пару минут стоял, притаившись, у закрытой двери спальни, за которой скрылась мать. В глубине души я надеялся, что она ушла домой: да, проблема от этого не решится, но хотя бы не придется сейчас воду в ступе толочь — а как иначе еще это назвать, если от разговоров ни я не стану меньшим геем, ни она — меньшей гомофобкой…       Антон сменил спортивный костюм на светлые брюки и рубашку, застегивал пуговицы перед зеркальным шкафом чинно, сосредоточенно, как идущий на награждение за подвиги военный. Уверенной тяжелой поступью он направился к двери.       — Нет-нет-нет, не иди туда! — взволнованно зашептал я. Он остановился прямо передо мной, обеими руками коснулся моих плеч и, глядя в глаза, ответил:       — Я и не иду. Ты идешь, — и вытолкнул меня из спальни! Вот предатель! В первую секунду я, точно упавший в наполненную ванну кот, попытался ввалиться обратно, прижался к захлопнувшейся двери, словно собирался ее когтями драть и истошно мяукать, однако вовремя осадил вспенившуюся панику и обернулся.       Мать сидела на дальнем барном стуле по эту сторону стойки, от нее вроде бы и отвернувшись, но все же упираясь в край локтем. Лицо ее было направлено на входную дверь, сердце наверняка тоже. Будто знала, куда идет и что увидит, она была разодета в черную кофту с узкими рукавами, от наличия которой синие джинсы и серо-розовые кроссовки выглядели траурно. Мимика застыла в боли неизбежности, как если бы умер тот, кто — все знали — был неизлечимо болен… и все же…       — Ну и к какому врачу обращаться?.. — слабо спросила она ледяной воздух перед собой.       — К психотерапевту, если тебя увиденное так сильно травмировало…       — Не смешно, — трагичным тоном осадила она мою вспышку язвительности.       Не зная, что сказать и стоит ли вообще открывать снова рот, я виновато прошаркал за стойку, из верхнего шкафчика достал бутылку белого полусухого. Прорези в теле штопора складывались в моем восприятии в веселую мордашку, поднимающиеся при открытии бутылок «ручки» обычно настраивали на атмосферу зачинающейся вечеринки, пусть и для одного, однако в данный момент хотелось одернуть его, как дурачка, решившего рассказать неуместную шутку на поминках. Пробка высвободилась, три бокала заняли место между мной и матерью: никаких больше игр в поддавки, никакого притворства — рядом с моим бокалом отныне всегда будет стоять еще один, столь же щедро наполненный.       — Это все генетика… черт бы ее пробрал… — убито выдохнула мать, все-таки приняв пододвинутый к ней ближе бокал. Пить пока не стала, но кончиками пальцев принялась обводить основание гладкой прохладной ножки; антистресс ей явно не повредит…       — Почему генетика? У нас же… У нас в семье что, были геи?.. — подался я вперед, словно к свету свечи в темноте. Я готов был внимать секретную страницу «стыдной» биографии какого-нибудь дедушки по материнской линии, может, бабушки — чем лесбиянки плохи! — но совершенно не был готов услышать из материнских уст:       — Твой отец…       — Ч-что?.. Нет. НЕТ, — громче и яростнее нужного выпалил я. ЭТО ГЛУПО. ОН БЫЛ ГОМОФОБОМ, СЕКСИСТОМ; ОН ЖЕНИЛСЯ, ИЗМЕНЯЛ С ЖЕНЩИНАМИ!.. Я НЕ ХОЧУ БЫТЬ ДАЖЕ В ЭТОМ НА НЕГО, Б***Ь, ПОХОЖИМ!.. ПОЖАЛУЙСТА!..       — Да, — тускло вздернула бровью мать, отпила половину бокала и поставила его обратно на столешницу, на секунду-другую задержав над пропастью-полом, как бы раздумывая, а не разбить ли его вдребезги, чтобы составил компанию сердцу… — У него это в подростковом возрасте было… Сам собой вылечился, прошло… А у тебя не получилось…       — Да откуда ты вообще это знаешь, что там у него в подростковом возрасте было! Вы же не были знакомы, только перед самым окончанием школы встретились…       — Он как-то… напился… — будто пытая меня паузами, тяжко, судорожно, как после плача, вздохнула мать. Пальцами она крутила бокал, и от прерывистого скольжения стекла по столешнице исходил дребезжащий, дико раздражающий меня звук. — …рассказал, едва слова связывая друг с другом, что у него приятель был — «друг-приятель», а не как эти ваши… Так они…       Мать покачала головой внемую — откровение увязло в грязи. Чтобы помочь ему выбраться из лужи, ей пришлось допить бокал, а мне — налить ей новый.       — …уединялись на каком-то пустыре, заброшенной стройке, где им никто не смог бы помешать, раздевались и… трогали себя: один это делал, а второй… загибал достоинство между ног и притворялся девушкой первому в помощь… а потом менялись…       — Ч… Чего?.. — Онемевшей рукой я нашел вслепую один из стоящих рядом бокалов, опустошил свой за раз и, рухнув на стул, водрузил бокал на стойку так отчаянно, что он чуть не разлетелся в пальцах на куски. — И-и он тебе это… Когда он это рассказал?!..       — Уже после свадьбы, — горько пожала плечами мать. — Вряд ли запомнил, что нес тогда по пьяни; наверное, думал, что унесет с собой в могилу… Только не рассказывай никому и не пиши нигде, — резко обернулась она, почерпнув вспышку энергии из страха и стыда.       — Но… он же… С чего ты взяла, что он это серьезно? Пьяные могут что угодно нести!..       — Слишком много фактов в его рассказе, заметно более подробном, чем мой нынешний, сходилось с реальностью.       — Это… будто… А они только себя трогали или друг друга?..       — Себя, — кисло ответила она, снова поднимая бокал.       — Это будто и не гейство вовсе… раз… девушками притворялись…       Вино не добралось до напомаженных губ.       — Они из гадости старались, кончая, попасть друг другу в рот…       — А вот это уже похоже на гейство… — уныло кивая, в глубоком шоке согласился я.       …Просто потрясающий рассказ поддатого мужа супруге!.. «А хочешь, дорогая, послушать историю из начала моей молодости?» — «Конечно! Интересно же, как ты жил до встречи со мной!..»       — Вот ведь… гребаный лицемер!.. — наконец, взорвался я. — Сколько крови моей выпил, высказывая гомофобную желчь по поводу и без! Невозможно было телевизор смотреть рядом с ним, обязательно в какую-нибудь знаменитость полетит смачная горсть дерьма! И Валик у него этому учился! Я «Тату» в подростковом возрасте слушать не мог, как и многие другие группы и исполнителей, ведь «такое нравится только девчонкам и педикам»! Да как можно вообще наглость иметь открывать свой поганый рот, когда у самого — такие истории!..       — Теперь ты понимаешь — насколько это мерзко и гадко?       — Что?..       — То, что делаешь ты.       Оглушительно толстенный фолиант обрушился на пустой письменный стол внутри моей головы — и от поднявшегося облака пыли глухо закашляли последние нервные клетки. Так и не отыскав аргумента, способного разубедить уверенного в своей правоте человека напротив, я потянулся к другому, наполненному бокалу, когда внезапно распахнулась дверь в спальню и порог как ни в чем не бывало переступил Антон, видимо, все это время гревший уши, не пропустивший ни единого слова. Он вытащил из моих пальцев бокал, тем самым напомнив, что, действительно, первоначально я достал его как раз для Антона; под недоумевающим, полным откровенной неприязни взором матери отодвинул свой барный стул (что ранее стоял с ней рядом) к высокому узкому кухонному шкафу и уселся с бокалом белого, будто охранник в клубе: вроде бы и внутри, но все же зритель, а не участник всеобщего веселья.       — Вы что, вообще не понимаете, когда уместно или неуместно где-то присутствовать? — возмутилась мать, только сейчас всем телом повернувшись к столу и, стало быть, ко мне. — Уходите.       — Я никуда не пойду, — спокойно качнул головой Антон, отстраненно всматриваясь в вино, — я здесь живу.       Мать стрельнула разгневанным взором в меня, и эту пулю я принял стоически: оставив свой стул, с неестественно прямой спиной и пустым бокалом, позабытым в онемевшей, как и все тело, руке, я встал рядом с Антоном, прижался боком к его надежному плечу.       — С каких это пор? — охнула мать и отодвинула свой бокал так резко, что он чуть не завалился набок.       — Три года, — вроде и не соврал я, — с заметным перерывом.       — И что, Катя — в курсе?! Да ты с ума сошел!..       — Кате все равно, как и прогрессивной части любого общества! И, нет, это не гадко и не мерзко! Гадко и мерзко — делить кров с человеком, который ведет себя как хамло, унижает свою семью и устраивает скандалы на глазах у ребенка. Применяет физическое насилие, множит психологические травмы у членов семьи и убивает понемногу домашних животных.       — Ты сейчас меня судишь?! — вспыхнула мать, аж со стула вскочив.       — Нет, я сужу того, кого с нами, к превеликому счастью, больше нет и никогда не будет. Антон — совершенно другой человек: он спас Кате жизнь, по-настоящему рискнув своей, из-за чего его сбила машина; он искренне заботится обо мне и Везунчике — именно Антон привел его с улицы сюда, без Антона не было бы никакого Везунчика; он надежный, верный друг для Лизы — и такой же человек для меня. Это — равные романтические отношения, которые априори не могут быть мерзкими и гадкими.       — Это все временная блажь, как же ты не понимаешь! — хлопнула ладонями по столешнице мать. В ее повлажневших глазах читалось то же, что и в дрожащем тоне звонковатого голоса: слезы. — Появится хорошая девушка — тебе захочется семью, жениться! Не порть себе жизнь, принимая идиотские решения от страха одиночества!..       — Сколько лет Вашему сыну? — не выдержал Антон, и слезный взор, которым мать взирала на меня, при прыжке на него затрещал, мгновенно сковываясь льдом. — Считаете, в его возрасте он все еще не способен разобраться в том, чего хочет и как ему жить?       — Возраст с умом мало связан!       — Я вижу…       Я наступил Антону на ногу, но было поздно — мать ощутила весьма болезненный укол его выпада. И, пожалуй, это был лучший момент для нее, чтоб оскорбиться: громко отодвинув стул, она ушла к входной двери как жертва чужого острого языка, так и не признавшая ни внешне, ни внутренне свою неправоту. К этому и так бы все пришло, конечно… Антон поставил так и не початый бокал возле раковины, явно испытывающий угрызения совести за то, что не сдержался. Я мог пойти за матерью, дабы в дверях под шум ее одевания сказать ей — что? Вместо того, чтобы водить вилами по воде, я обнял любимую светлую голову, то ли наградил, то ли ободрил поцелуем в макушку. Закрыл глаза, когда дверь громко захлопнулась, звякнув разбуженным замком. Теперь, как ранее брата и тетю, я потерял еще и мать?..