Совсем не мечта!

      Стоило признать: «дорога» — это было во многом слишком громкое слово для выбранного мной пути. Идти можно было только по колеям, оставленным шинами редких машин, кои не столько примяли растительность, сколько вскопали землю и уничтожили все живое на пути этих двух полос. Между ними природа отвоевала свое, посему жесткие резные листья больно царапали голени, и если бы не длинные штаны цвета хаки, служащие не только защитой, но и заводом по производству пота, простым покраснением кожи я бы не отделался. По сторонам здесь смотреть было бессмысленно: чтобы сойти с дороги, нужно было постараться, преодолеть не одно зеленое препятствие. Изредка дорога делала плавный загиб, когда на пути вставало упрямое дерево, и всякий раз я надеялся, повернув за угол, увидеть свет фар или чужого фонаря. Более того, мне снова и снова мерещилось, что так оно и есть! — но в итоге оказывалось, что огонек впереди — это отражение моего фонаря в листовой чаше, наполненной дождевой водой.       Я не знал, сколько времени прошло, ведь позабыл телефон, мало для чего тут, в местах без связи, пригодный, и наручные часы. Хотя волноваться из-за времени, вероятно, и не было смысла: либо я найду Пашу (во что, если честно, сам уже не верил, ведь он куда лучше ориентируется в любой точке мира, чем я, и, может, в итоге это меня придется «искать с собаками», а не его) и успею вернуться к развилке в условленные полчаса, либо не успею — и тогда утром за мной отправят машину. Наверное, успею выйти к упомянутой водителем деревне, если буду идти всю ночь — а какие еще варианты у меня есть? Устать, присесть — и быть съеденным хищником? Вот уж нет, спасибо. Придется идти.       Фонарь, будто услышавший мои мысли, но решивший из гадости поиздеваться, начал мигать: сперва редко, но постепенно все чаще и чаще. Я похлопал его ладонью, однако лучше работать от этого он не стал и лишь уязвленно затрещал электричеством. Просто прекрасно…       Чтобы не сойти с ума от теперь еще и мигающих переплетений движущихся вокруг теней, я периодически задирал голову — и видел над собой спокойную гладь темно-синей с фиолетовым отливом небесной реки, обрамленной чернильными берегами крон тропических деревьев. Месяц выпил облака, выловил каждое, словно яйцо из космического «супа с тряпками», и в реке над моей головой проглядывали яркие мелкие звезды. Быть может, именно так в солнечный день выглядят прозрачные воды, дно под которыми усеяно переливающимися от жарких лучей драгоценными камнями. Фонарь в моей руке погас окончательно, и впору было отчаяться, начать проваливаться в панику, однако я всего лишь позволил уставшей руке, державшей его, повиснуть, и шел дальше, не отводя зачарованного взгляда от звездного купола.       Далеко раскатисто, громко, голодно и яростно зарычал дикий зверь. Сердце сжалось перепуганным зайцем, но ноги не остановились, а захлебывающийся дурманящим небом мозг с задержкой в этом глубоком рыке узнал первый раскат приближающегося грома. И действительно, позади течение небесной реки было затянуто черными тучами, сливающимися с растительностью в сплошную арку. Река пересыхала; пока я держался под ней, я был в безопасности, но там, где тропический ливень, — воспаление легких и смерть. А перегонять облака бесконечно крохотный человечек, увы, не способен…       Я ускорился как только мог, не переходя на бег, ведь выдохнуться — также означало гибель. Путь разбирать было сложно, дорога петляла все чаще, так что бег точно отправил бы меня в нокаут после встречи с первым же деревом. Широкие прожилки неба надо мной укорачивались. Я задирал голову на этот природный таймер, пожалуй, слишком часто, чем следовало, потому вполне ожидаемо ударился обо что-то огромное, ледяное плечом и приложился ладонями к земле, точно-в-точь спринтер перед самым стартом. Звук удара не был деревянно глухим, напротив, он был гулким и — металлическим?.. Поднимаясь, я ощупывал препятствие, будто слепой, и чем чаще прикасался к нему, тем шире становилась моя улыбка, ведь под пальцами узнавался джип.       От волнения я не мог издать ни звука: на смену радости нагрянул ужас — мимолетная воображаемая картина бездыханных тел в салоне, растерзавшая меня, точно когти дикого зверя… Ухватившись за дверцу накрытого тряпочным навесом джипа, я, словно невеста, упавшая в свадебном платье грязь, но до конца не отчаявшаяся, приподнялся, сунул голову в лишенное стекла окно — и во тьме по бликам различил направленный на меня пистолет…       — Господи! — с нечаянном криком присел я обратно. В ответ отложенное оружие стукнуло по открытому бардачку.       — Влад?.. — последовал изумленный измученный русский голос.       — Ты что, ненормальный?! — в прыжке вновь показался я над дверцей, точно Петрушка на сцене кукольного театра. — Откуда у тебя пистолет?!       — Это сигнальный!       — Так чего ты из него не стрелял в небо, чтобы тебя нашли и спасли?!       — Там всего один заряд — кто бы его увидел посреди ночи, все спят! А так у меня хоть какая-то защита от зверей есть! Ты что здесь делаешь?..       Я жевал губы, разглядывая Пашу. Он лежал поперек сидений, спиной привалившись к противоположной двери. Под левым коленом в рулон была скручена какая-то ткань, наверное, куртка. Адреналин позволял глазам адаптироваться к нехватке света скорее, и вот я уже различал глубокую паутину трещин на лобовом стекле, из самой середки которой торчал конец толстой корявой ветки. Безмолвная машина уперлась носом в ствол дерева, причем поцеловала его при встрече столь страстно, что бампер выгнулся дугой. Двигатель был выключен, джип пребывал в искусственной коме.       Капли догнавшего-таки меня ливня начали барабанить по листьям и брезентовой крыше джипа. Я открыл дверь, кое-как уместил рядом с больной ногой супруга и захлопнул дверцу.       — Перелом?       — Не знаю, я не врач, — устало вздохнул он, потерев лицо двумя руками, будто хотел избавиться от упаднических мыслей в голове, чтобы те не успели расстроить меня. — Либо так, либо трещина. Хотя бы точно не открытый перелом и точно без смещения…       — Есть чему радоваться, — печально улыбнулся я, и он с зеркальной улыбкой дотянулся до моих ледяных пальцев, сжал их своими, такими же слабыми и холодными. — Где водитель?       — Отправился в деревню за помощью. Но путь пешком туда займет несколько часов, так что… Машина, как понимаешь, не заводится. А ты почему здесь один? — нахмурился он.       — Последовал зову сердца, который не разделил мой сопровождающий: увидел эту недодорогу и понял, что она — магнит для рисковых идиотов. И кого же я тут нашел! — Паша виновато рассмеялся в сторону спинки сиденья, и я ободряюще потрепал его по жилистой кисти. — Все будет хорошо. Утром за мной поедут по этой дороге — и нас заберут. Или твой водитель вернется из деревни с помощью раньше.       — Это вряд ли: столько времени туда, столько времени обратно… Я его не для помощи туда послал, а чтобы он связался с отелем; чтобы тебе передали, что я жив; чтобы ты не сходил с ума от беспокойства.       Тучи разыгрались не на шутку: ледяная вода, как из ведра, поливала машину, дорогу, растения вокруг. В лесу затихло все, кроме грохота дождя. Изредка высоко-высоко над нами вспыхивали звездные трещины молний. Как всегда опаздывающий гром по неловкости оглушительно громко ронял сковородки и кастрюли на небесной кухне — и от этого грохота содрогалась чуждая нам обоим земля.       — Прости, что притащил тебя сюда, — шмыгнул носом Паша, с искусственной заинтересованностью разглядывая дырявое-потресканное лобовое стекло. — Я знал, что тут опасно — везде опасно, куда меня по работе посылают…       — И что было бы, если бы ты не взял меня с собой? Ты бы все равно оказался здесь, в этой помятой машине, но слушал бы дождь в одиночестве. Уж лучше вдвоем, где бы мы ни были…       Он сделал вид, что внезапно приспичило почесать висок, хотя на самом деле запястьем вытер предательски сорвавшуюся с ресницы на щеку слезу. Не одному ему произошедшее навевало мысли о прошлом: мое время кривило волнами, корежило, я словно сквозь него и пространство переносился в совсем другую ненавидимую мной машину — к молодому Паше, застрявшему на водительском сиденьи с переломанными руками из-за паршивой, дешевой подушки безопасности… Я бы хотел в тот момент быть рядом с ним — просто чтобы он не переживал это в одиночестве, чтобы иметь возможность успокоить его, заверить, что та история обязательно завершится хорошо!.. Как и эта…       — …Все будет в порядке, — прорвалась моя мысленная речь наружу, и я вздрогнул, никак этого не ожидавший.       Паша услышал меня отчетливо, с бесцветным трагическим лицом все смотрел и смотрел в никуда и, наконец, все же нашел в себе силы признать:       — Нет, не будет.       — Что?..       — Нет, нас спасут, конечно, но вообще все хорошо не будет. Ты же… Ты проницателен, ты и сам, должно быть, давно уже понял, зачем я тебя сюда потащил…       Я не имел ни малейшего понятия, однако молчанием придавать себе внешней гениальности было лучшим решением, чтобы узнать ответ на этот вопрос.       — …Ты часто берешь меня с собой на выставки и не только, пытаешься приобщить к искусству, к своей работе, к делу всей своей жизни, к своему самому главному увлечению! — но я не понимаю искусство, я не чувствую его так, как ты… Раз мне не удается перебраться на твою сторону моста, я попытался хотя бы тебя к себе перетянуть… и вот что из этого вышло… — поморщился он, бросив брезгливый взгляд в свое окно. — Встретишь в каком-нибудь очередном вычурном музее мужчину гораздо умнее меня, разбирающегося в изобразительном искусстве и любящего его так же сильно, как ты, — и все в этот миг для нас будет потеряно… Никакого «хэппи енда»… Хотя для тебя это именно он и буд…!       — Прекрати, — сурово одернул его я, и Паша взглянул на меня исподлобья, будто проштрафившийся пес. — Даже думать о подобном не смей. Меня тоже, знаешь ли, убивает твоя работа. Но я тебя люблю не за твою безопасность, не за общие интересы — и того, и другого, как понимаешь, нет, — я просто тебя люблю. Из-за того, какой ты человек. Неужто, встретив новую Лару Крофт, ты тотчас про меня забудешь и побежишь с ней осваивать ближайшие скалы, держась за ручки?       — Конечно, нет!       — Ну так с чего я вдруг должен повестись на чьи-то разглагольствования об искусстве? Еще и такого скучного партнера мне подобрал: нет бы таинственного вора картин из Лувра, который настолько любит искусство, что не готов позволять недалеким, забредающим в музеи лишь для галочки туристам марать легендарные полотна своими безмозглыми глазами да вспышками фотоаппаратов!       — По-моему, ты сейчас свое альтер-эго описал, — душевно рассмеялся Паша, и я тоже разразился облегченным смешком. Меж двух сердец натянулась струна и мелодично запела, завибрировала вместе с каждым нервом — соединила два совершенно разных тела в одно.       Так, по-семейному держась за руки, мы смотрели монотонный, но все равно невероятно атмосферный фильм про тропический ливень в природном автокинотеатре. У Паши пульсировала от боли нога. У меня невидимая кошка точила когти о сердце. А запасы дождевой воды все никак не кончались, смывали с машины всю грязь: ручьи, сверкающие меж колес, уносили к чаще леса все наши тревоги, сомнения, злость на самих себя и надуманные обиды друг на друга за то, что не в нашей природе в себе изменить…       — Когда вернемся в Лондон, — разлепил я пересохшие губы, — оттрахаю тебя до потери пульса.       Справа раздался теплый хрипловатый смешок с придыханиями.       — Это будет мое наказание?       — Это будет моя награда, — с улыбкой сжал я его пальцы. Теплые. Уверенные. Такие же, как и мои.