Совсем не мечта!

      Вскоре я оказался там, где стоять не рассчитывал. Нет, меня посещали в предсонном бреду идеалистические фантазии о том, как Марк представит меня остатку своей семьи и они примут меня так же тепло, как и мои отцы самого Марка, однако на темном экране опущенных век проецировались всегда какие-то другие люди, мало соотносящиеся с реальной жизнью. Лиза пыталась в сегодняшней переписке донести до меня то же, но я был непреклонен; в общих чертах адрес помнил еще с давних пор, но не знал номер квартиры, потому и вынужден был написать Лизе. Ну что, пора ответить той же монетой — вломиться в чужой дом и навести свои порядки…       Я позвонил в дверь трижды (самый распространенный «секретный» звонок для своих), намеренно стоя сбоку от двери, чтобы в глазок нельзя было разглядеть мое лицо: может, плечо, но не более. Внутренняя дверь громыхнула открывшимся замком, однако внешняя осталась неподвижна.       — Кто? — настороженно спросил знакомый женский голос.       Вместо ответа я позвонил с телефона Марка контакту «Мама» и отбил исходящий вызов прежде, чем взяли бы трубку. План сработал: ручка замка повернулась, дверь распахнулась — и на пороге, взглянув на совершенно неожиданного гостя, в ошеломлении замерла не рассчитывающая встретить меня снова женщина.       — Марк сегодня в разъездах по работе целый день, а у Вас, судя по его словам, критическая ситуация. Я вызвался помочь.       — Мне не нужна Ваша помощь, — обняла она себя за локти, покрытые длинным толстым черным халатом на пуговицах, пестрящим разноцветными осенними листьями.       — Уже смогли сами сдвинуть шкаф? — Она промолчала. — У него ведь могут из-за давления на неприспособленные для этого части деформации возникнуть, оставшиеся ножки из-за неправильного угла надломиться. Придется выбрасывать, уверен, не самую дешевую вещь. Ну, или ремонт обойдется в большую сумму, если вообще будет возможен. А пока надо всего лишь уложить его да ножки починить.       Она жевала губы, смотрела на меня исподлобья, явно не обрадованная тому, что я не оставил ей иного выхода. Все-таки экономность победила, и мать Марка посторонилась, собою прижала внутреннюю дверь к стене, тем самым открывая мне путь в квартиру. Коридор был узким темным, лишь одинокий, теряющий силы фонарь висел справа над зеркалом, под коим точно так же располагалась тумбочка, как и у Марка дома. Тумбочка была та же, зеркало — почти. Дом не отпустил его, как когда-то Льгов. Хозяйка квартиры закрыла позади меня внешнюю дверь, громко, с бряцанием замка. Я снял куртку, держал в руках, пока не последовало сдержанного разрешения повесить на вешалку. На кафельном полу появились пыльные черные резиновые тапки — гости тут, очевидно, редчайшее явление. Словно пара верных миниатюрных псов, моя обувка осталась дожидаться меня у двери, а я последовал за молчаливой женщиной по утопленной в потемках квартире.       В коридоре окон не было, двери во все комнаты были закрыты, не считая кухни — справа, но проникающий в затюленное окно свет ударялся плечом о холодильник, стоящий у входа, поэтому терял значительную часть своей яркости. Мы прошли мимо короткого поворота к распахнутой, наполовину стеклянной кухонной двери, женские пальцы щелкнули вслепую по выключателю, и зажглась лампа за следующей дверью справа, кою она предо мной распахнула:       — Ванная.       — А где шкаф? — покрутил я головой от душевой кабины к раковине и обратно.       — Шкаф в комнате. Руки после улицы вымойте.       Я постарался ограничить усмешку лишь правой стороной лица, чтобы левая, видная хозяйке, ту не оскорбила. Не то чтобы я в грязи купался прежде, чем заявиться сюда!.. В этом тоже чувствовалась уже ставшая родной забота Марка — это объясняет, почему его клинит иногда, что приводит к появлению нелогичных правил в доме: мятежная сыновья душа ест снэки из «грязных» упаковок, но после улицы руки надо вымыть, как и если пальцем слегка коснулся только что купленного яблока. Родительский голос всегда в той или иной мере звучит в наших головах и управляет нашими руками; интересно, что отцовского и Пашиного делаю я.       — Мыла побольше используйте, — назидательно кивнула она.       — Я буду шкаф чинить или проводить операцию на открытом сердце?.. — сработал язык, разодетый в раздражение, быстрее холодного разума. Остроту собеседница не оценила; руки пришлось намылить еще раз, на этот раз как следует.       Без особого желания, без малюсенького намека на благодарность или радость от того, что помощь прибыла, меня препроводили в одну из комнат: тесную светлую спальню. Бóльшую часть пространства занимала застеленная двухместная кровать, а у стены, противоположной по отношению к единственному, но крупному окну, узкий высокий книжный шкаф решил разбавить рутину серых будней, сменив вертикальное положение на диагональное. «Лбом» он прильнул к зеркальному платяному шкафу, что стоял напротив, и углом застрял среди осколков. Когда поцелуй двух мебельных влюбленных произошел, по полу явно раскидало зеркальные брызги, с полок должны были посыпаться книги, однако сейчас пол был чист, на ковре не осталось ни стеклышка. Зато подоконник ломился от стареньких томов и мелких вещичек вроде ракушек, сувенирных фигурок и прочих безделушек. Я заглянул под виновника учиненного беспорядка: задние ножки были на месте, а передние треснули, изогнулись, словно ноги жирафа, сгибающего колени.       — Есть ящик с инструментами, — подала голос хозяйка. — Принести?       — Лишним не будет.       — Он в другой комнате, — произнесла она, между строк вкладывая: «Мне придется сейчас уйти, но я Вам не доверяю, так что если с подоконника пропадет хотя бы одна памятная ракушка, пеняйте на себя». Намек ей не показался достаточным, потому, переступая через порог, она все равно добавила: — Ничего не трогайте.       Губы мои расплылись от беззвучного смешка: я вспомнил о Кате. Даже Везунчик не охраняет свои игрушки так, как некоторые люди, — и их можно понять.       Умирающий от бездействия, я подлез под книжный шкаф, уперся в его боковые панели обеими руками и как следует толкнул назад, к стене. Угол его высвободился из зеркала, в тапки посыпались осколки, но я осторожно вытряхнул их, не поранившись. Шкаф прижался к стене, как арестант на расстреле. Задние ножки предостерегающе заскрипели, одна передняя безвольно повисла, как наполовину ампутированная конечность, а вторая вообще упала на ковер — двумя частями. Ножки починить не удастся, только если заменять на что-то, но на что? Подкладывать под шкаф книги?.. В воображении всплыло недовольное, осуждающее лицо Марка, и я усмехнулся, услышав в памяти: «Варвар…» Не буду я мучить твои драгоценные книги, это просто мысли вслух.       Дверь в спальню открылась.       — Вот, я не знаю, что там, — сказала его мать, зайдя в комнату с увесистым черным пластиковым ящичком, и замерла. Ее удивил не столько воспрянувший шкаф, сколько новые осколки на ковре, и, поставив инструменты на пол, из-за книг на подоконнике она достала маленькое ведерко, звякнувшее нетающим льдом. Присела на корточки позади меня, принялась собирать раскиданные моими тапками осколки. Явно что-то хотела сказать, да слова не лезли наружу, — я чувствовал.       — Тут опасно, — прокряхтел я от натуги, удерживающий книжный шкаф от очередного падения на зеркало.       — Надо собрать осколки…       — Потом же можно.       — …пока не сломались.       Я тотчас умолк. Она переживала, естественно, не за чистоту и порядок, естественно, не за меня: хотела собрать все кусочки, чтобы потом попытаться восстановить то, что разбилось вдребезги… До боли в шее я извернулся и бросил взгляд на платяной шкаф. В верхней части одной из узких дверец словно остался след от пистолетного выстрела. Трещины от большой зияющей дыры расползались до середины дверцы: вернуть осколки на место удастся, но трещины останутся навечно… В сочувствии совсем не по поводу зеркала я прижался лбом к одной из опустошенных полок, молча слушал, как осторожно, бережно слабые пальцы перекладывают острое стекло поверх других осколков в ведре. Поднапрягся — и, судорожно дыша, уложил шкаф бочком на кровать, даже не скрипнувшую, холодную, стерильную, мертвую…       — Ножки починить не удастся: те, что отломились, сломались еще и пополам. Но я могу открутить вообще все, всё лишнее снизу, чтобы шкаф стоял без ножек. Их потеря сделает его устойчивее. Правда.       Не думаю, что она услышала все, возможно, только то, что было на поверхности, — про сам шкаф; поднялась, посмотрелась в зеркало. Ведерко с осколками было прижато к груди, трещины расчерчивали лицо усталое, без косметики бесцветное, уверен.       — Делайте что хотите, — ответила она. Поставила ведро на край кровати и вышла из спальни. Оставила меня, чужака, в самом сердце родного дома. В сердце разбитом. В сердце, лишившемся надежной опоры…       …Отвратительные люди: злишься на них, находишь способ утереть им нос, ткнуть в их же собственную неправоту, а они вдруг начинают глубоко страдать, случайно являть хрупкую, нежную натуру, и от понимания, сочувствия ты оказываешься обезоружен и чувствуешь себя подлецом…       Горящий от раздражения по отношению к самому себе, я метнулся к ящику с инструментами, точно принадлежавшему ее почившему супругу, взял оттуда отвертку и принялся откручивать винты, удерживающие под шкафом ножки. Получившийся инвалид встал ровно, прочно на прежнее место — и даже не выглядел как лишившийся чего-то важного! — будто изначально был сделан безножным для улучшенной надежности конструкции. В том же ящике я выискал и универсальный клей «Момент». Как в своем доме, чинно прошел на кухню, взял стул и вернулся с ним в спальню, по пути хозяйку квартиры так и не встретив. Чтобы не добавить случайно поломанной мебели, босыми ногами я встал на раму стула, никак не на центр сидушки. Звякнуло осколками ведерко, перекинутое через локоть. Стоя на стуле, собирать зеркальный пазл было удобнее: не надо было голову задирать и наверх тянуться. Однако это все равно требовало серьезных усилий: не только подобрать подходящий по форме осколок, но и, щедро намазанный клеем, сильно вдавливать в деревянную дверцу какое-то время. Не знаю, сколько я возился, но желудок урчал, погода за окном менялась, благо вечер не наступил! На кухне порой гремела посуда, что-то металлическое вроде крышки от кастрюли. Точно ребенок, я не хотел, чтобы абсолютно чужая мне женщина зашла в комнату и увидела сюрприз неоконченным!..       Результат был не так хорош, как я ожидал, надеялся. Разумеется, трещины не заросли из-за возвращенных на место осколков, и на любом расстоянии была видна паутина застывшего клея, но в общем виде зеркало было целым. Потасканным по крутым ухабам жизни, как, в общем-то, и все, однако не потерявшим ни одного кусочка себя.       Я вышел на кухню без толики самодовольства, ведь сделал то, что и должен был. Мать Марка на обеденном столе складировала полупрозрачные контейнеры с синими пластиковыми крышками, в которых остывало понемногу что-то определенно вкусное. В воздухе перемешались ароматы нескольких блюд, посему определить по запаху что-то конкретное не представлялось возможным. Я остановился у холодильника, она отвлеклась и посмотрела на меня с откровенной мукой, рожденной в необходимости терпеть меня как в своем доме, так и в жизни своего ребенка…       — Я закончил. И, видимо, пойду. — В воздухе зависла напряженная пауза. Я знал, что хочу сказать, но язык не поворачивался. Когда все же нашел в себе силы вновь заговорить, ощущались слова так, точно им приходилось протискиваться меж камней, забивших мой рот и горло: — Марфа, приходите как-нибудь к нам на обед или ужин. И Марк, и Катя будут счастливы такой семейной встрече.       — Витальевна, — холодно отозвалась она.       — Я знаю Ваше отчество. Но Марк обращается к моему отцу по имени, хоть и на «Вы», и я буду поступать по отношению к Вам так же.       Женщина подняла на меня шокированные глаза.       — Они знакомы?..       — Да, с самого начала — уже много лет. И у них прекрасные отношения. Марк ему как второй сын.       Я озвучил это, чтобы показать пример: смотрите, родитель может принимать партнера своего ребенка, быть теплым для него, семьей приобретенной!.. И явно сделал что-то не так, ведь она потупила взор, попыталась улыбнуться, но гримаса получилась вымученная.       — Значит, и мать получше, чем я, у него, видимо, там же имеется… — оскорбленно, униженно выдавила она.       — У меня нет матери, — мгновенно качнул я головой. Ох, будь что будет… — У меня два отца. В браке друг с другом.       Вполне ожидаемо, она обдала меня ядовитой смесью сочувствия и отвращения:       — Тогда понятно, откуда все это! Ребенку подобное ломает психику!..       — А сколько отцов было у Марка, раз он такой же, как я? — спокойно спросил я.       Она закусила нижнюю губу, надежно спрятав укус внутри рта от чужих глаз. На меня по-прежнему не глядела.       — Видимо, ни одного… — прозвучали в ее голосе осколки разбитого зеркала.       Я смотрел на глубокие трещины, на лишенный ножек книжный шкаф, опустошивший свои полки под давлением неуверенности не то что в завтрашнем — в сегодняшнем дне!.. На шаткую конструкцию, которая, стараясь устоять, удержаться, ненароком разбивает окружающие ее зеркала…       — Приходите, — примирительным тоном повторил я. — SMS с датой и точным временем пришлю позже; Ваш телефон у меня теперь есть.       Я развернулся к коридору, готовый уйти, как вдруг меня одернул ее голос:       — Минуту постойте: отнесете Марку еду… И Кате… — добавила она, стоя ко мне спиной — упаковывая контейнеры в глубокий пакет. — В общем… жильцам той квартиры…       — Я тоже жилец, — улыбнулся я ей в затылок. Ответом мне была тишина, но тишина другого рода. Кажись, потеплело…