Совсем не мечта!

      В окружении красноватых пастельных стен, отстраненных холодных людей в дорогих костюмах и платьях я чувствовал себя как рыба в воде. Обычно. Но не сейчас. Чудилось, что освещение кусает кожу колкими пылинками; что назойливая скрипка из динамиков, подвешенных под высоким потолком с лепниной, ввинчивается в мозг, как саморез, методично закручиваемый через ухо; что шорох одежды и шаркающий шум шагов, вездесущий, оплетающий, утягивающий под пол, наполнит просторнейший зал наподобие воды, и вскоре я начну захлебываться.       Церемония «приветствия» нового полотна в действительно впечатляющей, легендарной коллекции, была только для «своих», элиты, понимающей толк в искусстве. Для людей, что анализируют его в разы больше, чем искренне чувствуют. Я привык разделять свое сердце и холодный профессиональный взгляд, озвучивать в статьях второе, а первым делиться лишь с близкими; чувственное восприятие всегда было во мне. Лишь смиренно, понимающе молчало, когда речь заходила о работе. Однако сейчас я никак не мог найти внутри того маленького мальчика, которого родители впервые привели в картинную галерею — и он остолбенел от восхищения, окруженный окнами в десятки уникальных реальностей. Просто этот ребенок посиживает в сердце, а сейчас у меня оно не на месте…       Из стоящей у стены группки ценителей шампанского и картин мне кивнул седовласый низенький старичок с пушистой щеткой под носом — его трудами я заимел возможность здесь оказаться. Я ответил ему улыбчивым кивком, потянул початый бокал к губам, как вдруг тьма напала на глаза, а на кожу вокруг них — тепло больших сухих ладоней. Я обернулся, проскользнул в чужих руках, словно песок, — взглядом уперся в солнечную Пашину улыбку. Взъерошенный, явно торопившийся ко мне со всех ног через зевающий в пробках город, он сунул в карман моего пиджака пригласительный, который я оставлял для него на столике при входе в снимаемую квартиру. Его черный блейзер был расстегнут, рубашка, хоть и аккуратно заправленная в отутюженные брюки, все равно смотрелась слишком вольно, не под стать искусственно вылизанному окружению в этих муляжных музейных стенах.       — Ну и где виновница торжества? — поинтересовался он, зная, что это — то, что я хочу услышать больше всего.       Схватив за руку, я потащил мужа сквозь зал, переполненный болтовней — сухой, как перезимовавшие листья. Подвел к окруженному датчиками квадратному полотну. Его рама в мельчайших деталях сливалась с рисованными деревянными планками, перечеркивающими изображенный за ними сад. Медовое солнце, спрятавшееся за кадром, проливало янтарь на салатовые деревья, пышные, пушистые, точно гигантские брокколи, на богатые ягодами кусты, нижними ветками поглаживающие желтоватую песчаную дорожку, уходящую неровной лентой вдаль от получившегося из картинной рамы и изображенных планок окна. Цвет обоих был темным, практически черным — мозг уверял, что дерево быть таким не может, а потому создавалось отчетливое впечатление, что во всем виновата нехватка освещения, что в комнате, из которой виден тот райский сад, царит полумрак, давящий на макушку и плечи. Окно заперто, нет ни намека на замок, оно в принципе не открывается. И все, что нам, гостям картины, доступно, так это переместиться невообразимым путем в комнату, которую художник даже не нарисовал. Темную, тесную, душную.       Паша глядел на картину сосредоточенно — я не мог отвести от него глаз. Вдруг по губам его скользнула улыбка и расцвела, обнажив зубы — с мелкими зазубринами на передних от разгрызенных за всю жизнь килограммов подсолнечных семечек.       — Да она же грустная, — задето взмахнул я руками. — Ты что, не чувствуешь? Мы — внутри. Мы — взаперти. По ту сторону окна — прекрасная, свободная жизнь, яркие краски, свежий ветер, запах лета, шелест молодой зелени… А по эту сторону… — потратил я весь воздух на восторг к недостижимому и сокрушенно умолк.       — А что по эту сторону — неважно, — неизменно улыбался Паша, не отрывая взора от полотна. — И для художника было неважно, раз он ни сантиметра стены, ни кусочка обоев не захватил. Я думаю, эта картина — взгляд человека, слишком долго сидевшего в той проклятой комнате; взгляд, впервые нашедший нечто, ради чего стоит найти дверь наружу или напросто разбить это чертово окно. — Паша посмотрел на меня, левой рукой нашел мои пальцы. — Он обязательно выберется из комнаты, окажется по ту сторону оконного стекла.       Я усмехнулся его оптимизму. Был обезоружен им, растоплен, как масло, оставленное вне холодильника. Зацепившись слухом за классическую музыку из динамиков, Паша притянул мою руку к своему сердцу, правую положил мне на поясницу, и, два десятка лет находящийся в его власти, я синхронно меланхолично закачался с ним вместе под сонливое намурлыкивание скрипки. Никто, кроме нас, не танцевал; некоторые поглядывали в нашу сторону осуждающе — не из-за одного пола на двоих (в этой стране подобное — совершенно не проблема), а за неуместную влюбленность, излишнюю чувственность в месте, где бодрствовать пока должен только ум, никак не сердце.       — Я почти слышу треск рамы, оглушительный звон стекла, — прошептал я, уронив щеку Паше на плечо, — потому что в злосчастное окно полетел крепкий стул…       — И свежий ветер тотчас ворвется в комнату, обласкает лицо, мощными порывами потянет за одежду наружу, прочь из комнатушки! — умиротворенно просмеялся Паша в мои волосы.       — Да… Прекрасное светлое лето…

***

ВТОРОЙ, ОТКРЫТЫЙ (ТРЕВОЖНЫЙ) ФИНАЛ

      — Да… Прекрасное светлое лето… — прозвучало ложное облегчение в моей голове.       Стоя перед влюбляющей в себя и в то же время ненавидимой картиной, я залпом опустошил бокал, некрасиво погонял шампанское за щеками, будто ополаскиватель для рта, и только после проглотил. Разумеется, пригласительный покоится при входе в пустую квартиру, а черный блейзер, в котором Паша сногсшибателен, — в платяном шкафу в нашей спальне. Танцевать посреди музейного зала, еще чего придумал, ну ты, Владя, и фантазер… Но после разговора с Пашей в своей голове мне и правда заметно полегчало. Вот только реальность снова неуклонно наступала на пятки, сдирала с них кожу танковыми гусеницами… Я должен делать свою работу, как и Паша — свою — там… Я никогда не забуду тот ужас, который испытал, узнав об его исчезновении в глубине джунглей. Но тогда я хотя бы мог отправиться на его поиски, хоть чем-то помочь. Сейчас же нас разделяют страны. И я бы в половину меньше переживал за него, если б не одно весомое «но»…       Как-то Паша сам признался: «Я — довольно плохой журналист. Профессионализм предписывает оставаться за происходящим, быть перемещающимся штативом для камеры, не более того. Беспристрастно фиксировать реальность, какой бы ужасной, разочаровывающей, отвратительной она ни была. Вот какой «хороший журналист»!» — но Паша не такой. Скорее уж он бросил аппаратуру, подхватит ревущего посреди военного ада ребенка на руки и стремглав бросится в безопасное место — ради него, тогда как другие занимались бы записью душераздирающих кадров. Стоит ли хотя бы одна секунда страха, паники, боли и отчаяния безвинного человека видеоматериала, который явит всему миру истинную суть кровопролитной войны, чудовищной аварии или неукротимого природного катаклизма?.. Я честно не знаю… Как не знает и он. Но стоять в стороне не способен… Несколько лет назад об этом узнал целый мир: весь обвешенный небольшими камерами, Паша, совершенно про них забыв, стал под оглушительным взаимным огнем африканских группировок помогать мирным жителям пробираться к гуманитарным машинам. Смена ракурсов при монтаже показывала желтую сухую глину под ногами пригибающихся, кричащих людей, плачущих в кузове детей, многие из которых буквально только что потеряли родителей, задымленное охровое небо. Эти кадры в ту пору часто крутили в новостях — у меня кровь стыла в жилах, а Паша подергивал плечами, губы поджимал и спрашивал всегда одно и то же: «По-твоему, я должен был из безопасного места снимать? Ничего не делать?..» Нет, ты вообще не должен был там оказаться. Как не должны были греметь на всю округу выстрелы, а кровь — впитываться в глину и песок… Подобному безумию нет места в нашем мире. А твое место — здесь, рядом со мной. Кто еще, если не ты, швырнет стул, разнесет окно в щепки?..       Я отошел от картины, всю душу мне измотавшей, но ее соседкам внимание тоже не уделил. Поставил бокал на поднос проходящего мимо официанта. Уверенно направился к выходу из зала — по широченной каменной лестнице — в гардероб. Я тоже — плохой искусствовед. И не могу поддерживать пустые светские беседы, налаживать связи в профессиональной среде, пока мой любимый человек рискует жизнью ради, без прикрас, всего человечества… Я буду дома. Приготовлю на ужин его любимое блюдо — отправлю хотя бы фотографию, порадую видом, если уж вкусом — никак. Поговорю с Антоном, перепечатаю нашу с ним беседу для Паши — отправлю, чтобы мысленно вернулся в семейное гнездо, переключился, разгрузился. Как бы мне ни было тревожно и одиноко, он — там — сейчас делает все возможное, чтобы открыть это проклятое окно. Чтобы повсеместно расцвел летний сад, уничтожающий из сердец следы кровавого песка и глины. И я постараюсь на все сто, чтобы ему в этом помочь.