Миражи

Песок и пыль. Рей никогда не думала, как же много песка и пыли в галактике, как много таких же дыр как Джакку, где она когда-то изо дня в день тоскливо и безнадежно ждала, что за ней вернутся. Не вернутся. Ветер метет пыль по бурому бездорожью, колючки царапают открытые лодыжки. Здесь, на этой планете, не как на Джакку – здесь пустыня иногда расцветает, когда небо закрывают тучи и начинается моросящий дождь. И острые камни, застывшие кусочки когда-то горячей лавы, впиваются в ступни даже сквозь подошвы ботинок. Ветер свистит в ушах, и Рей иногда кажется, что это похоже на голос. На зов. Как будто кто-то зовет ее – как та злая решимость, что не дает остановиться, гонит вперед с одной песчаной планеты на другую. И пусть в Силе пустота и белый шум, Рей продолжает цепляться за ускользающий мираж. Иллюзорный Кайло Рен коснулся ее груди, и в реальности остался след. Песок. Что ж, Рей никогда не боялась песчаных бурь. … Рей никогда не замечала, как же много в галактике высоких мужчин, носящих черное. Как же много призрачных надежд, как много других, чужих, не тех попадается на ее пути. Каждый раз, догоняя кого-то такого же, она надеялась и умирала в душе вместе со своей надеждой. Не те, не то. Призраки, тени, миражи, сны. … Она отключила передатчик, потому что устала придумывать цели, планы и объяснения. Зачем ей очередное песчаное нигде? Чего она ищет, беспокойная и безумная? И почему до сих пор засыпает, стиснув сейбер Кайло Рена? И почему ее сны пусты и полны неясных теней? … – Отпусти меня. Прекрати, – знакомый голос, знакомый шепот вползает в ее беспокойное забытье. Рей тянется, хватает. Пальцы сжимают пустоту – нематериальную, нереальную. Его нет – есть только миражи, заманивающие путников в гибельные пустынные дали. Рей кажется, что она задыхается – холодный воздух ночной пустыни кажется ей удушающим жаром. Ее трясет. – Ш-ш, – холодные пальцы касаются лба. Почти реальные, почти осязаемые. Если не открывать глаз, можно поверить, что он действительно здесь, действительно существует. Можно притвориться, что в Силе действительно та легкая дрожь, которая всегда была раньше, прежде. Тогда, когда Рей ненавидела их связь. – Бен, – шепчет она. – Мне плохо, Бен. – Ш-ш, – влажный палец касается ее сухих, обветренных губ, смачивая водой. Рей слизывает капельки, все так же не открывая глаз. Сейчас кажется, что он и правда рядом, что походная постель проминается под его весом, и нужно лишь потянуться, чуть-чуть передвинуться, и Рей сможет прижаться к его телу. Вдохнуть его запах – йод, соль. Морской ветер и горьковатые брызги. Да, его губы должны быть горькими. Рей знает это – и приподнимается, тянется. Широко распахивает глаза – и вот он, прямо рядом с ней, почти настоящий. Почти существующий. Она целует его зло и голодно – потому что почти сошла с ума в этих пустынях, таких разных и таких похожих. Почти сошла с ума, задохнулась песком, перегрелась под палящим солнцем и так замерзла внутри – одна, без него. Ее злость и голод так сильны, что он – реальный, иллюзорный? – уступает. Целует ее в ответ, уже не так робко и осторожно, как в первый раз – нет, тоже голодно, как будто и он… – Выбор, – шипит она. – Выбор я, понимаешь ли, сделала! Ей хочется подмять его под себя, оказаться сверху, вжаться всем телом в его тело в попытке заглушить разгорающийся внутри пожар. Ее вновь трясет – теперь от возбуждения, от невыносимой потребности в разрядке и в нем. Но он, конечно, не позволяет. Рей бесит, что он сильнее. Даже там, где его вроде бы нет, в ее голове, в ее снах, в ее мечтах, похожих на ускользающие миражи. И вновь она прижата к постели, обездвиженная, и вновь он повторяет, настойчиво, твердо: – Отпусти меня. Просто живи дальше. Живи! Что он знает о жизни, что он знает о желании, если может вот так вот бесстрастно – хотя нет, обреченно и тоскливо – смотреть на нее, распростертую под ним, изнемогающую от желания ощутить жизнь, настоящую жизнь. Ту, что рождается из неодиночества, связанности, сплетенности. Она очень хочет быть с ним, чувствовать его, но не может шевельнуться. Это как сонный паралич – когда просыпаешься, но мозг все равно не дает телу двигаться, напоминая – ты спишь, спишь, спишь. Это сон, далекий и близкий, сон, в котором руки в черных перчатках отпускают ее запястья, но она все равно не может потянуться, коснуться, взять. Только шепнуть: – Не уходи, Бен. Не уходи так, пожалуйста. Я хочу еще. Я хочу тебя. Он стягивает перчатку – невыносимо медленно, нарочито медленно. Словно подчеркивает – это уже было, это сон, и во сне реальность переплетается с воспоминаниями, порождая странные фантазии. Фантазии, в которых руки Бена касаются ее шеи, груди. Скользят по животу вниз, под пояс тонких брюк, безошибочно следуя за ее желанием. Она хочет, чтобы он касался ее там, внизу. Чтобы надавил, нажал, заставив острую вспышку удовольствия пронзить ее, даже несмотря на сонный паралич, на обездвиженность, на спутанность сознания, такую искусственную и будто навязанную. Ей хочется, чтобы его палец проник внутрь, где жарко и влажно, хочется ощутить его внутри, хочется, чтобы он шевельнулся – туда-сюда – усиливая этот невыносимый голод. Рей хочет выдохнуть – коротко, рвано, со стоном. И ощутить, как Бен – вроде бы иллюзорный Бен – вздрагивает, напрягается, будто бы ее стоны делают что-то с ним, якобы мертвым. Мертвецы, миражи, не умеют возбуждаться. Возбуждение не плещется в их голодных темных глазах, когда они смотрят, как она кусает губы. И если чуть-чуть потянуться… Оргазм накрывает ее резко, внезапно. Одно движение призрачного Бена – и вот Рей уже выгнулась дугой, стряхнув сонный паралич, застонала. С трудом приподнялась на постели, чтобы вглядеться в темноту палатки, вслушаться в шум ветра снаружи. Она одна – дрожащая, слабая. Совершенно выжатая и усталая. Перевернувшись на бок, Рей тянется за сейбером, чтобы стиснуть его, сжаться в комочек и пережить очередное крушение своей надежды – и не находит. Он внизу, на песчаном полу. Откатился в сторону, и на темной рукоятке остался беловатый отпечаток руки. Не ее, Рей, руки. Она осторожно пробует его на вкус. Соль.