Плантагенеты

— Говори со мной… Обязательно выберемся, только представь: широкое приволье сизой от ветра реки, по которой бегут белые барашки, и над всем этим — огромное, просторное небо, пронизанное, словно серебряной нитью, жаворонковой трелью! Раньше как мыслила: будь царь праведен — и смуте конец, наступит мир и согласие в государстве английском. А вышло по-иному. Рассказывают всякую непотребщину, впору хоть ушки затыкать. Ах, каких страстей не повидала я! И откуда только явились на свет Божий эти ужасные лгуны? Как вороны на падаль, так и они слетаются со всех сторон… Ну же, молви хоть словечко! Ульяна не оставляла попыток расшевелить своего нового знакомого, вдохнуть жизнь в это погибающее, юное тело. Поймала себя на том, что испытывает к нему чувство, похожее на материнское: временами ей, когда не злилась, хотелось исцелить, провести пальцами по его гладкому высокому лбу, теребя непослушные пряди. Конечно, большая часть сказана ею на родном языке, но не так и тяжело понять — друг человек или нет. Уста белые, щеки западают, зеленоватого оттенка. Конечности предельно истощены, непропорционально длины. Не выказывал ненависти или иного злого чувства к русинке, но относился к ней совершенно безучастно. По целым дням он молчал и лежал, не шевелясь, слабый и истерзанный. Страдания эти выражались лишь грудным хрипом, который тоскливым эхом отдавался в сводах темницы. — Ты… лишь чудесный сон… — однажды шепнул, принимая заботу за обманчиво-непостоянное видение, мелочно мечтая, кажется, никогда не проснуться, только бы не возвращаться в их жестокую реальность. Действительно, основания у бедолаги были. Он чувствовал холод от пола, от стен, от ветра, пробиравшегося в щели, от собственного нутра. И единственным источником тепла в этом чужом и промозглом мире служила тонкая девичья ручка, касавшаяся его. О Ричарде и Йорках с того дня больше не упоминали. Но, странным образом, читала сходство этого мальчика со своим венценосным супругом: формой губ, ямочкой у рта, крыльями носа. Лицо такого рода, где оно не являлось, нельзя смешать с толпою. Ах, лет двадцать назад и сам Глостер с кудрявыми волосами и ланитами ребенка восторженно глядел на Эдуарда, старшего брата, впитывал каждое его слово и представлял себя большим, храбрым, могучим воином, — отважным участником будущих великих и не очень сражений… Да, весна, заря, цвет жизни проходит, умирает рано или поздно. Изливая агонию в воплях и исступленных жалобах, лишившись последних сил, с пятнами желтого и синего цвета, наиболее выраженными на шее, Уля давилась, но предавалась угрюмому отчаянию. Ее учили ждать совсем иной судьбы, жребий представлялся таким ярким, таким завидным! Племянница Великого князя, любимица семьи, выросшая в богатстве и неге — и в кого она превратилась теперь? Сдаться, признать все?! Ее участь ясна: нисколько не верила, что разрешат присоединиться к длинному списку несчастных, кончивших дни свои в монастырских кельях, в темной доле инокинь. Здесь другой, латинский закон… Сердце твердило — что-то произойдет, должно, не останется в этой цитадели, обвеваемой всеми ветрами, окутанной всеми туманами, с веревками, спускаемыми решетками, амбразурами, с темными башнями, куда через окошко вползал туман, где во время дождей по стенам струилась вода, а в летние месяцы стояла удушающая жара. Ее выпустили посмотреть, как зайдет солнце. Оно алело над прославленной крепостью Англии, сердцем королевства и символом могущества ее владык, над Белым Тауэром, кажущимся легким, несмотря на свои гигантские размеры, над зубчатыми стенами, часовней Святого Петра, разводным мостом и Воротами Предателей. Стая дьявольских птиц летела к знаменитой печальной славой лужайке, они клевали там траву, напоенную кровью государственных преступников и впавших в немилость фаворитов. — Будь Вы сговорчивее, до того не дошло. Мне очень жаль, королева подписала указ … — по виду графа Стэнли нельзя понять. — Есть только одна королева, holop! — прокричала последнее, загадочное слово, вопя, как одуревшая кошка, и никогда, ни до, ни после, не слышали ничего яростнее. Не смогла быть ферзем, хорошим игроком, подругой верной. Корчилась на траве, словно ядовитая собака, которую даже шепот доводит до конвульсий, пока, наконец, слезы не хлынули, размывая присохшую грязь, — обычные слезы, дарованные человеку уйти от подступающего безумия или разрыва сердца. Медленно вздохнув — дыхание обжигало так же, как камни пола обжигали ступни, — села назад на скамью. Из Темзы, поднимался запах тины. Она прикрыла глаза, на долю мгновения позволив себе вспомнить родной дом: великая радость прогуляться поутру в душистый травень на залитых солнечным светом полянах, умыться сладкой росой, наблюдать за пиром стремительных ястребов. Так хорошо, так чудно, среди этих деревьев, на сочной траве, где пестреют цветы, где жужжат пчелы. И папоротник непременно цветет светлым и блестящим, как звездочка. Нужно сорвать его и бежать, не оглядываясь. Добежишь, отдаст тебе все, чего ни пожелаешь. Оглянешься, заест тебя дед-лесовик, защекочут светлые, холодные русалки… Она не знала, кого молила тогда, не о спасении, лишь о том, чтобы все произошло быстро. Это просто боль, уговаривала она себя, мгновенная боль, и все. Исповедника встретила хмуро, пусть он и весьма искушен в высоких материях, о чем с беседовать с латинянином? Но в остальном святой отец был довольно грубоват и прямолинеен. — Простите, Ваше Величество… Да поможет нам Бог! Он дернул, отстранил от себя и, подавив короткую борьбу, ударил ее по горлу. Слегка, жалеючи… но для нее хватило. Очи обесцветились, лицо вмиг посерело и покрылось потом. Жадно ища раскрытым ртом воздух, завалилась назад, но ее успели подхватить. Из пэров на тайном совете их собралось всего семь. На совете, очень похожим на ночной кошмар. Луна наконец воцарилась на безоблачном небе, осветив крышу церкви и примыкающих к ней строений. Готические галереи завершались стрельчатыми аркадами, а в их нижнем ярусе блестели плиты. Никто не ведал, по чьему именно желанию было созвано нынешнее собрание. Худы были дела, очень худы. С целью ограничения влияния знати конфисковывали земельные владения, зачисляли штрафы до тысяч фунтов, лорда Лауэлла, безвинную жертву, умертвили голодом. Сами же поданные имели иное объяснение лютости, страдают не за свои грехи, а по алчности своей государыни. Мелкие рыцари уходили на юг, за лучшей долей, надеясь, под чьи бы знамена встать. Ждали с горячим и смелым словом, не сановника, всю жизнь свою унизившегося до лести, героя, пример которого бы возбуждал мужество и отвагу. Объявляя о казни дикарки, хотели вызвать в ловушку. Стэнли речи вёл такие, словно их кровный враг был уже прямо завтра въехать в гнусную тюрьму верхом на боевом скакуне за своей дамой. Страдания, сперва ошеломив его, после ожесточили, и не волновались, что, если Йорк сумеет всё же однажды сесть в седло, то именно так и поступит. Не в этот раз… Юный француз, хитрый вор, захватил «У» при побеге, как уводят из стойла кобылицу. После того, как лондонская чернь с воплями, гиканьем и непристойным свистом поносила Маргарет Бофорт, — после всех этих событий, которых никто не ждал, стало очевидно, что править окажется вовсе не столь лёгкой задачей, как некоторые полагали. Эти смутные мысли Норфолк высказывал в кругу домочадцев, пажей и собак — ибо ахая, никто более не желал слушать опасного заговорщика, все прожекты которого держались исключительно на кураже и задоре. Жестокость властей на время уняла этот пыл, но, перед лишением имущества, вновь сделался несдержан, задирист и резок в высказываниях, иначе говоря — торопился вернуться в ряды смутьянов. И удивительно, как это собрание влиятельнейших особ, ныне являет собою зрелище, если не жалкое, то удручающее, топчется в бессвязном истерическом лепете. Но и неопределённому положению в королевстве пора было положить конец. Либо свергнуть и поставить на её место льва, выпущенного из клети — либо отдать ему безоговорочно страну, и пусть Англию не оставит Господь. — Что же, — медленно проговорил Норфолк, — если никто не желает выступить, то извольте высказываться… — Я желаю выступить, — донёсся голос, при звуке которого все благородные, как один, вскочили — не от одной только неожиданности, но и потому, что привыкли уже подниматься на ноги при звуках этого голоса. Не слышали ни шагов, ни дыхания, не заметили тени, едва скользнувшей по стене. Просто вдруг увидели его, прямо у алтаря. В счастливые минуты довольства поражал откровенной добротой и необыкновенной привлекательностью, в минуты ярости грозен, и вряд ли можно было найти человека, который бы не побледнел, встретясь тогда с его взглядом. Снова блеснула молния, стало ярко, как днём, и и нет, не призрак — твёрдо ступал и высоко держал свою голову Ричард. Это было очень странное выражение, лукавое, но совсем не злое.