Three Steps To Heaven (Три шага до рая)

Now the world is gone, I'm just one.

Godsmack, «I Stand Alone».

Падение некогда великого города началось с неба: гордый купол, прежде веками сиявший самородной лазурью, украшенный мириадами ярких звезд, каких не сыскать во всех прочих мирах, ныне был чудовищным образом растерзан, вспорот кривым ножом, и его рваные края трепыхались на семи ветрах, открывая взору глубокие уродливые раны, беспрестанно сочащиеся гнилостным, лилово-жёлтым светом, рассеивающимся в грязном мареве извечных сумерек, сгустившихся непроглядной толщей над неумолимо, но так мучительно медленно умирающей цитаделью. Тихие, сиплые вздохи почерневшей от горя земли тонули во мгле цвета запекшейся бычьей крови, и всё реже пульс её угасающей жизни прослеживался в беззвучно разрывающих тишину закрапах — коротких, яростных вспышках, прошивающих горизонт, будто чья-то невидимая рука силилась высечь искру из потухшего сердца мира, вернуть ему надежду ещё на одно неуловимое мгновение в позабытом его богами городе. Сквозь багровую толщу сизым отсветом проглядывался смрадный чад от испаряющегося Ивинга, чьи некогда шумные, прозрачные воды, искрившиеся чистым серебром в солнечных лучах, теперь обратились смертельно опасным ядом, смешавшимся с прогорклым дымом далеких пожаров, охвативших прекрасные рощи Ходдмимир. Великий водопад Рёст, прежде низвергавшийся с края мира с гулким рёвом победных рогов, ныне бился в предсмертных судорогах: его мощный грохот сменился на шипящий, захлёбывающийся рокот, и зловонные воды, смешанные с зеленовато-эбонитовым пеплом, больше не устремлялись бурным потоком в манящие глубины космической бездны, таящей в себе проход в соседние миры, а бессильно стекали по обнажившимся чёрным скалам, заставляя их гладкие камни зловеще поблескивать, словно глаза диких хищников, затаившихся и раззявивших свои клыкастые пасти во тьме. Под этим грязным алым саваном, сотканным из густой хмари, сочащейся из вывернутых врат обезображенного Вингольва, где некогда исцелялись павшие герои, задыхался поверженный Асгард, лишенный всякого шанса на спасение, оставленный своими гордыми сынами умирать в полном забвении. Воздух в городе, прежде напоенный пряным медом и сталью, стал зыбок, отяжелел и так загустился, что каждый вдох оседал на губах сладковато-тлетворным вкусом персти с горчащей на языке ноткой разложения. Позабытый и позаброшенный, он оказался охвачен поветьем: стояла удушающая атмосфера неизбежного конца времен, несущая в себе тошнотворный запах гниения, шёпот покинутых душ и пронзительный, скрежещущий звон разрывающихся уз Иггдрасиля. Всюду тёмная земля, изрытая молниями глубоких трещин, стонала, а из её незаживающих ран выползал едкий гаспид. То была не тьма, а непроглядный, змеящийся мрак, казавшийся тяжелее свинца и холоднее самой смерти. Он стелился по земле, безжизненной чернотой, обретающей в туманности свои угрожающие черты, существуя здесь ещё до рождения богов. Теперь же, наконец найдя путь из своих тайных углов, выбравшись из хельхеймских глубин, он жаждал узреть и пережить гибель тех, кем когда-то был предан: однажды изгнанный, он вернулся, чтобы насладиться падением Золотого города. Совершенно беспощадный, он растекался по земле, не уничтожая остатки робкого бытия на своём пути, но неотвратимо стирая саму память о прежних днях, обращая великолепие Асгарда в немую, беззвездную пустоту, ибо теперь, когда золото великого города, обласканное солнцем, больше не слепило взор, а почернело, покрывшись сетью тонких шрамов, словно кожа великана, павшего в муках после жестокой битвы под тусклым, прогоревшим диском небесного покровителя, сложившего свои полномочия, от полного забвения разграбленную Обитель Богов отделял лишь короткий миг, и все здесь точно замерло в ожидании, когда это свершится. В благоговении и ужасе. Великая радуга, связующая собой все девять миров пёстрой лентой, некогда полной магии и самой жизни, была переломана: её прежде сияющие дуги ныне выцвели до слепящего глаз белоснежного оттенка, вспарывая мглу, точно кости перебитой хребтины, торчащие из тела поверженного исполинского зверя. Багровая отрава, сочащаяся из ран Асгарда, омывала их вместо крови, разъедая остатки древней силы и покрывая густым, ядовитым налётом края моста, обращая космический лёд в гниющую смолу, оскверняя его природу и вытягивая из него остатки магии. В редких всполохах, бессильным эхом расходящихся по его обломкам, искаженными видениями мелькали образы иных миров — вспышками Муспельхейма, тенями Йотунхейма, зарницами Мидгарда. Там же, на противоположном конце Биврёста, у самого обрыва лежали безжизненные руины Химинбьёрга, оставленного своим бессменным стражем. Его прежде острые шпили, приветственно горящие маяками для всех прибывающих в город путников, были сломаны и, почернев, загнулись, словно прогоревшие спички, а золоченые стены искривились до неузнаваемости, словно оплавленные надежды целого мира. Падение последнего чертога, самого удаленного от Валаскьяльва, означало, что для Асгарда больше не было надежды: ни на спасение, ни на искупление. Гнетущая тишина накрыла город, погребая под собой все воспоминания о былом величии Золотого города. Теперь лишь тени скользили по его опустевшим улицам, а ветер разносил глухие стоны и оборванные крики, кочующие вместе с ним меж разрушенных домов. Ничто больше не могло потревожить покой угасающего Асгарда: ни гомон толпы на базарной площади, ни песни, доносящиеся из пышных залов Вальгаллы, от которой остался только обугленный остов, ни низкий рёв рогов, возвещающих о наступлении нового сезона. Само время здесь преобразилось: больше не было ни дня, ни ночи, а одно лишь безысходное безвременье. Мгла, зависшая над городом, изничтожила весь природный цикл: потускнело солнце, а затем осыпались и все звезды. Так дни перестали сменять друг друга, став одним, растянутым в вечности мгновением, последним перед тем, как остановится ослабевшее, измученное сердце. Однако прошлое не уходило, а будущее не наступало, и в этом заключалась особая пытка для того, кто остался единственным живым свидетелем этого не завершившегося Рагнарёка. Посреди необъятной пустоши, доживающей свои дни в бессильной агонии, он остался последним звуком, дрожащим посреди тишины, единственным движением, разгоняющим ядовитый гаспид, искрой упрямой жизни, теплящейся в разлагающемся теле Асгарда. Хотя теперь его чертогом стал весь город, обращенный в руины, а свитой ему служило безмолвие, он правил доставшимся ему миром, поддерживая в его иссушенных артериях движение той магии, что прежде питала его изнутри. Изумрудный плащ, струящийся тяжёлой тканью за плечами, казался последним ярким пятном в этом монохромном царстве мглы, и, кутаясь в его полы, последний властелин Небесной цитадели прохаживался по пустым и выстуженным залам, взирая с безразличием на неизменный вид, открывающийся ему из дворцовых окон. На его лице, прежде подвижном и живом, застыло выражение отстраненной ясности и легкой усталости. Взгляд его глаз цвета застывшего северного сияния, вобравшего в себя отблески изумрудного пламени, способного обжечь ледяным огнем, сделался бесстрастным. Казалось, во всем, чего он касался, ему мерещились не разруха и упадок, а память давно ушедших дней. В минуты душевной слабости его магия воскрешала их отдельные фрагменты, и тогда из густой темноты образами минувших лет выходили яркие фигуры Тора, хохочущего над очередной глупой шуткой во время шумного застолья, его несносных друзей, с которыми Громовержец был так неразлучен, и чуть размытые образы многих прочих, обосновавшихся в его сознании яркими мазками разноцветных красок на полотнах воспоминаний, ставших ему единственным утешением. В этих миражах, отныне заключалась вся его жизнь, и он был их сценаристом и режиссёром, позволяя себе воссоздавать и некогда в действительности произошедшие события, и выдуманные эпизоды. Самым причудливым образом его магия, прежде служившая лишь хаосу, теперь управляла порядком, поддерживала его, позволяя ему сдерживать распространение той болезни, что поразила Асгард. Однако порой бывали дни, когда ему не хотелось ничего — ни утешения в искусном обмане, ни горькой правды, отравляющей душу, — и тогда, стоя у окна, он смотрел на измученный город, видя в нем отражение своей души, и никакая ложь не могла унять ту боль, что поселилась у него в груди. Получив абсолютную власть, вознагражденный всем, о чем когда-то мечтал, он остался ни с чем, как актёр на сцене разрушенного театра, которому больше негде было играть, некому лгать и незачем лицедействовать. В одночасье он стал единственным свидетелем своего триумфа и его же жертвой. Величайшей ложью обернулись его собственные надежды, чьи осколки, засевшие глубоко в душе, всё ещё причиняли ему не мало страданий. Одиночество сомкнулось короной над его головой, вонзившись в сознание тонкими иглами, отравляющими всякую мысль о том, чтобы изыскать способ вырваться из этого погибающего мира. Рожденный покровителем иллюзий, он был лишен священного права поверить в одну из них, и эта невыносимая, неизменяемая реальность понемногу сводила его с ума. Поэтому, когда внезапно в изломах постепенно разрушающегося измерения ему открылись тайные проходы — червоточины, таящие в себе многочисленные секреты, — он не устоял перед соблазном исследовать их. Впрочем, то оказались не параллельные миры, где можно было однажды укрыться, а лишь обрывки воспоминаний, разлетевшиеся по мультивселенной искрами от недавних взрывов уничтоженных временных линий, не сумевших уцелеть в этой бесконечной борьбе за право на существование. Тем не менее, лишенный иных развлечений, он с наслаждением баловал себя погружением в чужие истории, предусмотрительно отладив систему своих перемещений по трещинам мироздания, чтобы попусту не рисковать потерей собственного здравомыслия в этих без сомнения увлекательных, но опасных путешествиях. Всякий раз, покидая Асгард, застывший в мгновении хаоса, точно в яркой капле золотого янтаря, стекающего слезой по щербатому стволу Игдрассиля, он мог позволить себе вновь ощутить движение времени, прочувствовать пульс и терпкий вкус самой жизни, даже жар сиюминутных желаний, так волнительно теснящих грудь на вдохе, ведь если эти миры — всего лишь осколки да обрывки чужих, прежде уже рассказанных историй, то почему бы не стать тем, кто сможет их переписать? Пусть ничего нельзя было уже изменить, да Локи к этому и не стремился, неся на себе отпечаток неизбежной погибели, но в этих червоточинах, наполненных остатками живой энергии, зачастую обогащенной дикой, необузданной магией, ему был дарован шанс из обычного, пассивного зрителя, наблюдающего за театром чужой жизни, обратиться кукловодом этих обреченных на погибель реальностей, и он упивался этими мгновениями, наблюдая один взрыв за другим. Локи всецело отдался этому действу, но не ведомый соображениями добра или зла, а лишь для того, чтобы чувствовать, видеть, как гигантский, многослойный калейдоскоп упрямой и, неповоротливой в своей сущности мультивселенной вздрагивает и меняет узор от каждого, даже самого легкого прикосновения его пальцев. Он осознавал себя последним Богом, играющим в кости с умершими вселенными, и ставкой в этих жестоких играх было его собственное, неуклонно ширящееся безумие, ибо каждое его вмешательство оставляло в нём самом, а, как позже выяснилось, и в Асгарде тонкую, едва заметную трещину, но, когда Локи наконец это заметил, было уже поздно. Прежде он был слеп, опьяненный адреналином, как вином, согревшим его душу, а потому он пил его без оглядки и до самого дна, не думая о том, что его личный Рагнарёк может наступить тише и незаметнее, чем вселенский, а когда это всё же случилось, то прозрев, почувствовал себя обманутым, но на этот раз ему некого было винить в своих печалях, кроме самого себя. Именно тогда эти перемещения по трещинам мироздания, создающие иллюзию побега от реальности, стали для него отчаянной попыткой собрать осколки разрушенных миров, чтобы из них однажды сложить ответ на мучивший его вопрос, оставшийся с ним после долгих дней увеселений и мятежного кутежа. Ведомый одним только желанием найти разгадку тайне, что привела его к той самой черте, за которой, как теперь ему было известно, скрывалась лишь пустота и мрак, он вновь смело стал перемещаться между мирами, но на этот раз не в поиске новых развлечений, а в суровой готовности встретиться с их самыми мрачными тенями, столкнуться с призраками дней давно минувших. На сей раз Локи терпеливо внимал тихому шёпоту и почтительно старался не нарушать покой этих миров, чтобы добраться до скрытых у самого сердца секретов, где, как он верил, среди прочих, ему могло повезти отыскать и тот единственный, что однажды мог стать ключом к спасению для него самого, ведь вопреки всему в его сердце ещё жила надежда. За многие годы своих путешествий он многократно прошёлся по выжженным и засыпанным сизым пеплом равнинам Муспельхейма, где Сурт когда-то поднял свой меч, а ныне здесь царила безличная, бездумная жажда разрушения, лишенная даже триумфа, который прежде подпитывал неугасимый пламень. Локи видел, как великаны Йотунхейма, некогда мечтавшие сокрушить Асгард в слепой жажде отмщения, теперь застыли в ледяных гробах, став частью пейзажа собственного вечного холода и даже жгучей ненависти в их сердцах оказалось недостаточно, чтобы сохранить огонек жизни в них. Их ярость вымерла, оставив после себя лишь пустоту, столь же бездонную, как и в его чертоге, неизменно ожидавшем возвращения своего одинокого властелина. Неуловимо и по-своему почти незаметно в этих путешествиях он понемногу начал терять себя, когда восприятие всего, с чему ему приходилось сталкиваться, стало неотвратимо меняться. Однажды, ещё больше углубившись в свои поиски, он оказался в Альфхейме, на поляне, полной распустившихся цветов, где тысячу лет назад насмешками довел до ярости одного светлого альва, закрутив интригу вихрями темного коварства, так что в итоге та привела к многовековой вражде двух знатных родов, ставшей истоком для глубокой трещина, многим позже погубившей цветущий мир. Вновь оказавшись здесь, под всё ещё сияющим солнцем, теперь он видел не политическую победу, принесшую ему когда-то совершенно особое удовольствие, а сломанную судьбу того альва и его потомков, погрязших в ненависти, их некогда сияющие дома, почившие в уродливых руинах. Внезапно он оказался призраком на собственном пиру, вынужденным узреть последствия каждого отравленного бокала, и в этом прозрении было его проклятие, которое нанесло ему ещё один сокрушительный удар. Тогда же, в попытке сбросить наваждение, защитить рассудок, Локи устремился к той трещине, что вела его к далекому миру, где Рагнарёк не случился, но в том устремлении была роковая ошибка. С щедростью, которая всегда сулит погибель, ему был открыт путь в отраженный среди прочих изломов Асгард, где могучий Тор, седой и умудренный, правил Золотым городом из Валаскьяльва, а по улицам бегали его светловолосые отпрыски. Локи наблюдал за этим из теней, сжав пальцы в кулаки так, что ногти впились в ладони, но причиной тому была вовсе не зависть, а боль, пронзившая его сердце тонкой иглой осознания, побуждающего его к смирению, отчего в душе поднималась волна яростного негодования, застилающего взор пеленой непролитых, ядовитых от обиды слёз. В этом мире он видел свой образ на фресках — коварный лик предателя, побежденного и всеми позабытого, — и, хотя в этом мире ему не нашлось места ни как герою, ни как злодею и его уделом оказалось одно только скупое упоминание в истории, само по себе это путешествие обернулось для него страшнейшей из пыток, доказав, что даже в лучшем из исходов для него не находилось ничего, кроме забвения, а значит, его судьба с самого начала была неотвратима. Тот же час, поспешно вернувшись в своё молчаливое, но беспрекословно преданное ему королевство, Локи обратил взор на свою мертвую столицу и увидел в ней не просто падение, а финальный акт некой грандиозной, абсурдной пьесы, где все миры, включая его собственный, сыграли свои роли и лишь одному ему, Богу иллюзий, внезапно открылся истинный замысел мироздания, заключавшийся в иллюзорности всего, что когда-то казалось незыблемым. После всего, когда агония его души улеглась и в тишине зарубцевались глубокие раны, по-прежнему слабо ноющие под кожей, напоминая ему о том, что среди всей этой разрухи он всё ещё оставался жив вопреки всему, но без очевидной цели, многим позже, поддавшись зову сердца, бережно сохранившего память об особенно дорогих ему моментах, которые ныне не приносили ничего, кроме печали, разбивающей его мысли и тело недомоганием, Локи вновь отважился на путешествие, надеясь там, среди обломков чужих чаяний найти утешение и для своих несбыточных мечтаний, расстаться с воспоминаниями, что причиняли ему одни только страдания. Тогда же, единственно верная и послушная ему во всём магия, подчиняясь тайным вибрациям его тоски, по велению уставшей руки уверенно утянула Локи из Асгарда в далекий, но такой знакомый мир, где тень его чужого прошлого отбросила особенно длинные и уродливые когти на его собственные и особенно личные воспоминания, вспоров едва лишь затянувшиеся шрамы. Вернувшись всего мгновение назад из очередного излома, он всё ещё чувствовал аромат гари, осевший на своем изумрудном плаще, и вкус металла с горькой ноткой крови на языке. Причудливое устройство, прежде сковавшее ему лицо, а ныне осевшее тяжестью в руках — единственный и удивительным образом сохранившийся сувенир из этого особенно долгого путешествия, — холодило ладонь, заставляя его мысли биться друг с другом в голове в ожесточенной схватке сомнений и догадок. Прежде ему почти никогда не удавалось вынести что-либо кроме эмоционального груза новых воспоминаний из прочих перемещений, но на этот раз многое было по-другому и это сбивало с толку, заставлял неосмотрительно желать большего. Например, отправиться туда снова. Фигура Тора рассеялась за порогом чертога, наконец позволив упругой тишине знакомым образом сомкнуться над ним, но ставшее уже непривычным волнение в груди ещё тревожило сердце, разгоняя стылую кровь по венам, наполняя тело позабытым теплом. Всему виной стало то короткое, практически неуловимое прикосновение, что обожгло его жаром чужой руки и заставило все тело гореть. Он был готов раз за разом жертвовать всем, что осталось, за одну только возможность почувствовать это снова, хоть бы и рискуя потерять в этом себя окончательно. — Старк. Имя сорвалось с губ само собой, но не как мольба, а как сущее проклятие, и собственный голос показался ему чужим — необычно хриплым и сухим. Теперь, когда иллюзия кандалов рассеялась, он прикоснулся кончиками пальцев к губам, чувствуя на них след от устройства — тонкую рану, сочащуюся кровью, и, зажмурившись, точно от боли, Локи стиснул зубы и наклонился немного вперед, прислонив одну ладонь к окну, а во второй руке сжав прощальный подарок, который хотелось зашвырнуть подальше и вместе с тем не было сил выпустить из занемевших пальцев. Сквозь стиснутые зубы с шипением вырывалось дыхание — быстрое, сорванное, как после продолжительного бега, но причиной тому было разогнавшееся сердце, чей стук эхом стоял в ушах, но не был способен заглушить его мысли и пробудившийся шёпот обольстительных упований. Образ того, кого он ненавидел так же страстно, как когда-то любил, стоял перед глазами, слишком четкий и близкий, чтобы просто сморгнуть его с ресниц как наваждение. С тихим стоном раненого в грудь зверя, Локи вновь запрокинул голову и устремил невидящий взор к испещренному мелкими трещинами потолку с его потускневшими фресками надеясь среди них потерять терзающий душу лик, но ничто, казалось, не могло спасти его от этого проклятия и даже почерневшие от горя лица давно почивших небожителей теперь взирали на него будто с усмешкой, потешаясь над страданием одинокого и преданного покровителя пустоты. Вдохнув особенно глубоко, Локи замер, прислушиваясь к себе, к звенящей вокруг тишине, чей прекрасный хрустальный сосуд резонировал вокруг него своими хрупкими стенками, пытаясь привычным образом слиться с ней, раствориться в этом обманчивом забвении, но в тот же миг он вдруг почувствовал, как её тонкие стенки содрогнулись, но не от звука, а от грубого воздействия извне, порожденного невообразимым перепадом давления в самой ткани реальности. Он не слышал ничего, но ощущал это всем телом: пульсация, прорезающая затхлый воздух, сотрясающая основы поверженного города, проникающую и в его тело так стремительно, что это больше походило на захват. Вздрогнув, Локи резко выпрямился и, оттолкнувшись сильной рукой от холодного стекла напротив, обернулся, впившись острым взглядом в густую темноту перед собой. Отбросив чад воспоминаний, он сосредоточился на том, что происходило вокруг, принюхиваясь к изменившемуся воздуху, прислушиваясь к новым звукам. По-прежнему крепко сжимая в руке подарок, словно кто-то мог попытаться отнять его, Локи настороженно шагнул вперед, не чувствуя вокруг ни знакомого эха собственной магии, наполняющей весь мир, ни замечая отсвета чужой, порой причудливо возникавшей здесь, но неизменно гибнущей. Однако что-то было не так, будто привычный порядок вещей оказался кем-то нарушен, и тогда внезапная догадка ослепила его: в его мир проник кто-то чужой. Вероломно проник вслед за ним по не закрывшемуся коридору и его живая, грубая, но такая до боли знакомая энергия наполнила собой пустое пространство, заставив все вокруг содрогнуться от этого хаотического потока, справиться с которым оказалось не под силу даже самому Богу хаоса. Пристально вглядываясь в темноту, где ещё недавно роились тени остаточных воспоминаний после лабиринтов перемещений, воздух разрядился, точно открытая рана на грязном теле, и густая хмарь темнее крови клубилась у пола, будто грубо придавленная чьей-то сильной рукой. Там, в самом центре его личного чертога, на линялом ковре, утратившем мягкость ворса и изящество рисунка, бледный лицом от боли и плотно сомкнув губы, чтобы сдержать стон, лежал он — его смертный. Сердце Локи, еще недавно бешено колотившееся о ребра от разрывающей его изнутри бури, замерло. Оно больше не билось о грудную клетку — застыло, превратившись в осколок льда, засевший в самом центе кровотока. Его руки вновь похолодели и только лицо горело от жара, обжигающего щеки, но причиной тому было вовсе не кокетливое смущение, а гнев — слепой и жестокий, алчущий мгновенной расплаты. Тишина вернулась, но теперь даже она была иной: напряженной, дрожащей, как взведенной тетивой лука, и Локи чувствовал себя его стрелой. Он был готов сорваться, пронзить, уничтожить в ту же минуту, но что-то сдерживало его невидимой дланью, и, покорившись, он стоял на месте, пожирая взглядом неподвижную фигуру перед собой, мечтая, чтобы его нечаянный гость оказался жив лишь для того, чтобы самому испить его до суха по капле, заставив страдать в ответ за то, на что оказался однажды обречен по его милости, а затем Старк шевельнулся и осторожно поднял голову, издав тихий вздох, который прозвучал для изумленного трикстера громче удара грома. Их взгляды встретились сквозь ядовитую дымку, и улыбка показалась Локи преступно яркой в сумраке его погибающего мира. Принадлежащие лишь ему одному карие глаза смотрели на него настороженно, но вместе с болью и сомнением в них он свободно читал облегчение и такую искреннюю радость, что ему самому сделалось душно. Старк не предпринимал попыток встать, лишь приподнялся на локтях и так знакомо скривился от боли, что у Локи судорогой свело горло от крика, который ему пришлось сдержать, чтобы не ударить в грязь лицом перед тем, кого он свято любил и так истово ненавидел всем сердцем за всю ту боль и страдание, через которые ему пришлось пройти, оставшись в этом проклятом мире в ожидании неизвестности, у которой были его чертовы глаза, смотрящие на него сейчас с такой теплотой, будто и не было всех этих неисчислимых лет поисков, ожиданий, отчаяния и глухой, ничем неутолимой тоски! Глядя на него, Локи сам почти не верил в то, что все это было правдой. Он был преступно близок к тому, чтобы всё ему простить и собственная слабость повергала его в такую ярость, что Бог чувствовал себя загнанным в ловушку, из которой ему уже не выбраться без помощи, хотя ждать её от того, кто однажды жестоко предал его доверие, было ниже достоинства принца. — Уже соскучился, Старк? В темных глазах промелькнула эмоция — слишком неуловимая, чтобы сказать наверняка, — но Локи нравилась мысль, будто он видел сомнение в его взгляде. Он бережно лелеял в душе эту догадку, как награду, наслаждаясь каждым мгновением туго затянувшейся паузы, смакуя эту новую тишину между ними, в которой так отчетливо ощущался вкус смятения. На его губах медленно расцвела улыбка: безжалостная, холодная, торжествующая. Лафейсон не видел нужды скрывать своё ликование, хотя, возможно, ему следовало бы сделать это, чтобы продлить игру, но, увидев, как от тревожно дрожащих ресниц тени растекаются по лицу смертного, заметив, как дернулся его кадык и поджались в узкую линию капризные губы, он уже не мог сдержаться. Старк попытался подобраться, даже предпринял попытку подняться, но тело его не слушалось. Судорога боли исказила его черты, и он побледнел, так отчаянно сдерживая стон, что, видят норны, трикстер им гордился в этот момент. — Локи? Голос гения был хриплым и трескучим, словно он совсем недавно научился заново говорить и горло его не слушалось. Нахмурившись, Тони сощурился, всматриваясь сквозь темноту в лицо напротив, и даже наклонил голову вперед, чтобы попытаться получше его рассмотреть, будто не узнавал. Подобная дерзость отозвалась в душе Локи раздражением. Выразительно фыркнув, он широко шагнул вперед и небрежным жестом зажег огарки свечей в канделябрах на стенах, чтобы те наполнили комнату своим мерцающим светом. Комната вспыхнула, как от огня. Это было зарево пожара, на углях которого когда-то сгорели бесценные откровения и признания, а ныне от них остались лишь стыдливые воспоминания, таящиеся по темным углам, откуда и сейчас они взирали на мужчин, схлестнувшихся немигающими взглядами. Тони с любопытством разглядывал его лицо: запавшие от горя пронзительно зеленые глаза, от которых тонкими лучами скорби и тоски по бледной коже протянулись черные полосы до острых скул, рельефно выступающих над напряженно втянутыми щеками; его жесткую линию рта над заострившимся подбородком, искривленную в скупой усмешке. Он смотрел и будто не узнавал, цепляясь лишь за отдельные черты и, хотя ему была приятна мысль, будто смертный понимал природу этих изменений и потому пребывал в замешательстве, трикстер не мог обманывать себя достаточно долго, чтобы отмахнуться от ранящей его истины: то был не его Старк. Годы другого мира были к нему безжалостны, оставив на лице не только отпечаток отжитых лет, но и наградив его усталостью, осевшей паутинкой тонких морщин вокруг настороженно прищуренных глаз. Посеребренные проседью волосы поблескивали в мягком желтом свете, особенно ярко бликуя на висках. Мужчина молчал, но в его безмолвии Локи улавливал вовсе не дерзкий вызов, не вздорную заносчивость, испытывающую его терпение, а терпеливое, вдумчивое ожидание. Такой знакомый и совершенно чужой мужчина напротив был выходцем из его ночных кошмаров, неся в себе отпечаток бережно лелеемой мечты и вместе с тем лишая трикстера всякой надежды. — Hverr ert þú?? Þú ert ekki draumr minn… Звучание собственного голоса — низкое, надорванное, словно им не пользовались целые столетия, — показалось Лафейсону недостойным. Против его воли в нем слишком отчетливо оказались слышны ноты безысходности. Проявленная им слабость перед тем, кто причинил ему столько страданий, даже если это был кто-то другой с его лицом, — почти невозможно, но очевидно это был не он, ведь смысл сказанных им слов остался ему неясен, что было очевидно по реакции смертного, — ввергла трикстера в неистовство, и тогда уже ставшая привычной ненависть помогла ему взять себя в руки, ощутить прежде утраченный контроль над собой и ситуацией в целом. Сделав ещё один шаг вперед, он коротко ухмыльнулся, с удовольствием отметив попытку Старка подобраться, когда его длинная тень упала на него, напомнив об очевидной разнице в их положении, о том, кто управлял этим пространством. Тони вскинул голову, чтобы попытаться сохранить их зрительный контакт и Лафейсон лишь чудом не рассмеялся над этой по-детски наивной попыткой отстоять своё достоинство. В ту же минуту, глядя на него с откровенным пренебрежением, Локи подумал о том, что, в сущности, не имело значения, кем являлся этот человек: так или иначе он был Старком, а значит, его участь была уже предопределена. — Нет, не говори ни слова. Локи опустился рядом с ним на колени и почти нежно коснулся ладонью его лица: щека под рукой оказалась темной и колючей от щетины. Это ощущение было таким пронзительным в своей естественности и настоящим, что у него перехватило дыхание. Поддавшись внезапно охватившему его желанию, он задержался в этом моменте чуть дольше, чем планировал, безотчетно лаская большим пальцем скулу на его лице, заглядывая в его глаза, купаясь в их бездонной черноте, манящей слабым мерцанием золотистых искорок в необозримой глубине. От Старка исходил знакомый жар, так резко контрастирующий с уже давно ставшим ему привычным холодом, что трикстеру казалось, будто он впервые чувствует на коже тепло от солнечного луча. Побороть в себе желание почувствовать его всем телом, прикоснуться к его рукам, ощутить пульсацию мышц под гладкой кожей оказалось невыносимо трудно: эта борьба с самим собой причиняла ему физическую боль, должно быть, отразившуюся на его лице, потому что на одно особенно опасное мгновение Лафейсону показалось, что во взгляде гения он заметил проблеск сочувствия, и это отрезвило его. Одним стремительным движением руки Локи опустил ладонь на горло мужчины и сжал его, пусть не достаточно сильно, чтобы причинить существенный вред, но достаточно для того, чтобы обозначить свою готовность и даже намерение сделать это, если появится повод. Тони к его удивлению не сопротивлялся. Вместо того чтобы попытаться сбросить его руку, гений лишь уступчиво запрокинул голову, выторговав для себя возможность сделать осторожный вдох, а затем вновь устремил на него уставший взгляд, не до конца способный скрыть от трикстера искреннее любопытство, но то был лишь тактический ход, продуманное затишье. Поняв же, что его раскрыли, он сдержанно ухмыльнулся и вздернул уголок рта, изогнув губы в возмутительной улыбке — слишком искушающей, чтобы у Локи не возникло желания поцеловать его, забрать, присвоить себе эту усмешку, брошенную ему в лицо. Несмотря ни на что Старк не чувствовал себя в опасности, уверенный, что в достаточной степени владеет контролем над ситуацией, и эта самонадеянность восхищала трикстера почти так же, как и раздражала. — Сейчас я не готов услышать ту ложь, что ты приготовил для меня, — мягко, тихо произнес Лафейсон, стараясь не подвергать осмыслению ту нежность, что пробилась в его голосе, обращенном к мужчине, когда он все же позволил себе коснуться его губ подушечкой большого пальца. — Ты усладишь мой слух ею позже. Возможно. Опустив взгляд на его губы, Локи почувствовал дрожь в своей груди на очередном вдохе, стесненном желанием почувствовать их вкус, вернуть им былую мягкость. Прикрыв глаза, он с горечью подумал о том, как мучительно было ненавидеть этого человека на расстоянии и как томительно больно это ощущалось сейчас, когда бешеный пульс его сердца терзал кончики пальцев. Слишком реалистично после стольких лет абсолютной иллюзии. Словно обезумев, его собственное сердце рвалось наружу, вторило этому дикому ритму, и утешало его лишь то, что смертный ничего не мог об этом знать, а сам Лафейсон ничем себя не выдал, сохранив на лице маску лживого бесстрастия, ставшую ему второй кожей. Возможно, появление Старка было своеобразным способом смилостивившихся великих норн сообщить ему о скором наступлении неизбежного конца, но, даже если так, то, учитывая причудливую природу времени этого мира, у них будет целая вечность, чтобы трикстер смог насладиться своим пленником, воздать ему за каждое отравленное им мгновение жизни, за ту любовь, что обернулась для него самым сладким несчастьем и за то предательство, что погубило его, оставив живым в насмешку. Кустарное устройство, причудливым образом сохранившееся трофеем после последнего путешествия между гибнущими мирами, опустилось на губы Старка. Коротко вздрогнув, он издал звук, так похожий на стон и вздох поверженного, что у Локи невольно вырвался смешок в ответ на эту показательно смиренную капитуляцию. Теперь же, когда пленник совершенно точно оказался лишен возможность потревожить его покой своими речами, трикстер с удовольствием запустил пальцы в его мягкие волосы, любуясь игрой света на их темных волнах с этой очаровательной, как ему теперь виделось, проседью. Всё это время Тони смотрел на него, не отводя взгляда, и будто бы даже посмеивался над ним, но Богу это было всё равно. Он получил награду за длительное ожидание, за терпение, которое стоило ему рассудка, и теперь, пусть бы и на пороге Рагнарёка, никуда не собирался спешить. Локи хотел насладиться последними мгновениями и теперь у него для этого было все необходимое. — Ты достаточно умен, чтобы не сопротивляться мне, — ласково заметил Локи, — но ты будешь, я знаю. Всё дело в мотивации, и я найду способ заставить тебя бороться, потому что мне хочется, чтобы последние мгновения своей жизни ты прожил в агонии, Старк. Кем бы ты ни оказался, из какого бы мира тебя не притянуло сюда, твоя природа низменна: ты лжец, слишком долго избегавший расплаты за свои грехи, но я стану тем, кто покарает тебя. Потянув за несколько прядей на затылке, Лафейсон вынудил его запрокинуть голову. С тихим сопением, проявив чуть больше норова, чем ожидалось, Тони подчинился, вызвав этим актом короткого неповиновения чистый восторг у трикстера, чьи ядовито-зеленые глаза тут же отзывчиво потемнели от возбуждения. — О, я был прав! — восхищенно выдохнул Локи и его глаза засияли от предвкушения. — Это будет даже лучше, чем я представлял себе. Наклонившись вперед, он прижался губами к уху смертного и прикрыл глаза, наслаждаясь этим моментом, позволяя себе пропустить его через себя, так чтобы оно осело в груди тихой дрожью нетерпения. — Langt var milli okkar, Tóni, en framundan bíðr okkar eilífð.