Ocean of Feelings: Tears

      Утро настигает Юнги внезапно. Вроде только что уснул, а будильник уже трещит на всю квартиру, заявляя, что пора бы и честь знать, поднимать свой зад с кровати и валить по делам. Планов просто уйма. Выпить кофе, например. Из ванной Юнги выплывает медленно, полностью погруженный в свои мысли идет на кухню.       Снег за окном заставляет удивленно пялиться на улицу. Давно уже декабрь не был так быстр в плане холодов. Зима, конечно, ничего плохого не сделала, но раздражение Юнги испытывает, почему-то нарастающее с каждой пролетающей мимо снежинкой. Зимой вообще-то прикольно, все белое и пушистое, все блестит и сверкает. Но приходится помнить, что в больших городах зима — это кучи грязи на дорогах, постоянные пробки, какая-то суета из-за погоды и ни черта сказочного. Детство прошло, пора жить в мире, в котором при наступлении зимы приходится париться по поводу счетов за электричество, взлетающих до непомерных высот.       Поганое настроение вчерашнего дня никуда не пропадало. Все по-прежнему в серых тонах и оставляет желать лучшего. Кажется, карьера помахала ему вчера своей ручкой или, точнее сказать, членом, напоминая Мину, что мир вокруг него не изменится лишь из-за его стараний. А значит и стараться он больше не будет. Здесь больше не к чему стремиться. Ему не нужна такая победа. Его цель была построена на высокоморальных ценностях, а не низменных человеческих потребностях. Всё это порядком достало и измучило нервные клетки.       Юнги сбрасывает очередной звонок от Хосока, выливает остатки кофе в раковину и идёт одеваться. Ещё несколько месяцев учёбы, и он уедет из Сеула, возможно, из Кореи, чтобы больше никто не трогал, никто не вспоминал и не знал его и его прошлое. Это вроде называют «Начать с чистого листа»? Да. Именно так Юнги и поступит, но позже. Его терпение ещё не перешло отметку максимума, но уже колеблется в её пределах.

***

      Пролетевшие дни, с начала декабря казались ненормально быстрыми. Словно ускользали и уносились прочь, ничего не оставляя после. Как песок, просачивающийся сквозь пальцы. Хотелось поймать день в свои руки, остановить, продлить его. Сделать так, чтобы он ещё хоть на мгновение подарил больше, чем он и так даёт. Зимние дни всегда такие. Короткие. Холодные. И каждый из них несёт что-то важное, что-то такое нужное, что в одночасье растает, как тают снежинки на теплой коже лица. На щеках, покрытых легким румянцем, на носу, что точно мёрзнет, вздернутый к небу, на ресницах, таких длинных, словно кто-то клеил их ночи напролет. Дни летели со скоростью взмаха этих самых ресниц. Тэхён готов был считать каждый взмах, как считал каждый день. Это стало тем самым хобби, от которого хочется избавиться, но сил никогда нет.        Всё просто началось. Тэхён даже не может определить с какого момента стал заниматься ненужными для клана или фирмы делами. Он просто начал это делать и всё. Его заставили. Заставили чёрные глаза, смотрящие в самую глубь его чёрной души. Неделя пролетает незаметно для мужчины. Он словно погружается в мир, который существовал параллельно его собственному. В этом мире есть только один человек. Есть Чон Чонгук. И Тэхёну кажется, что этого и так слишком много, потому что голова разрывается на части каждую секунду от того, сколько Тэхён думает об одном лишь омеге.       Официальная точка отсчета началась, кажется, тогда, когда Тэхён заявился к Чонгуку домой. Разговор с Джексоном, затем ещё один разговор и, вроде бы, хён Чонгука так и не одобрил их встречи, но Тэхёна это и не волновало особо, как видимо и Чонгука, никогда не сопротивляющегося на вопрос: «Встретимся?». Он всегда приходил. Приходит, и Тэхёна словно переключают. Каждый раз. Вид этого ребёнка такой отстранённый, витающий где-то в параллельной вселенной, что Тэхёна уносит за ним. Они говорят на одном языке, и Киму сложно даже придумать аргумент, весомо заявляющий, что мужчине средних лет с подростком должно быть как минимум не комфортно. Но такого аргумента нет. Есть голос с придыханием, завораживающие движения, взгляд. И всё летит к чёртовой матери вот уже неделю. — Тебе нравится снег? — Тэхён продолжал смотреть на Чонгука, пока тот разглядывал серое небо, осыпающее землю снегом. Было как-то странно медленно. Чонгук не долго думал, но головы на вопрос даже не повернул. — Да нет, мне нравится, когда смотришь в серое небо и понимаешь, что есть что-то там, высоко, за тучами. Там ведь сейчас светло, как летом… — Ты уже замерз весь, пора ехать обратно, — альфа даже не двинулся с места после своих же слов. Лишь так же как и Чонгук поднял голову вверх, упираясь взглядом в серое небо. Он прикрывает глаза, вздыхая полной грудью, чувствует как холодный воздух наполняет легкие. Он вообще должен быть сейчас дома. Почему он здесь? Посреди пустоты, на обочине дороги, далеко за городом. Потому что Чонгук сказал, что шумно? И Тэхён не раздумывая завёл мотор и они уехали. Просто ехали, пока не начался снег и Чонгук слишком заинтересованно, как показалось Тэхёну, смотрел в окно. Кажется, он становится слишком похож на ручного пса… — Что?.. — Если так стоять, можно услышать сердцебиение, — пришлось открыть глаза, чтобы посмотреть на чёрную макушку мальчишки, прижимающегося к груди. Тэхён между машиной и Чонгуком чувствует себя слишком уязвимо. Словно в его защите появляется всё больше и больше дыр. — Говорят, что у каждого оно своё. — Мне иногда кажется, что у тебя его нет. — Мне тоже, — Чонгук поднимает лицо, смотрит снизу вверх на мужчину. — Но я ведь не мёртв? — Тэхён не отвечает, чувствует чужое тепло. Он наклоняется и касается чужих губ, после выпуская клубы пара изо рта. — Садись в машину, — Чонгук ещё с секунду смотрит в глаза и отрываясь от теплого тела альфы, обходит машину. Усаживаясь на свое место, Тэхён не сразу заводит автомобиль, обдумывает и на словах разворачивается к сидящему рядом Чонгуку. — Не стоило этого делать… Слова исчезают из головы вместе с мыслями. Чонгук не станет понятным и открытым. Он останется Чон Чонгуком, которого невозможно просчитать. Он целует, опираясь одной рукой о бедро мужчины, его холодный нос касается Тэхёна и резонирует с ощущениями от губ. Ким уже на такое не реагирует непонятным взглядом или странными фразами, вроде «Что это было?», он притягивает Чона за затылок, углубляя поцелуй и прикрывает глаза. От этого мальчишки он ожидает чего угодно, в любую секунду. Когда Чонгук отстраняется, его челка растрепано спадает на глаза, а рука сжимает плечо альфы. — Я не скажу об этом хёну, — Чонгук отстраняется и усаживается на свое место. — Я скажу, — Тэхён заводит машину и включает обогреватель. — Зачем? — машина трогается с места, Чонгук смотрит в окно, не поворачиваясь к альфе и думает, что вечер его пройдет за компьютером, потому что ночью ему надо быть в кровати, надо ответить на звонок и не думать, что очередной вирусный файл начнет сжигать скрытые папки на его сервере. — Затем, что договор с Джексоном я нарушаю ежедневно. — Тогда стоило ли его заключать? — Стоило. Должны быть границы для всего. — Зачем? — Чонгук. — Ненавижу границы… — он произнес это так тихо, что казалось, и вовсе молчал, но Тэхён слышал. Слышал отчётливо, с каким чувством это было произнесено. И казалось, что с их разговором эта фраза не имела абсолютно ничего общего.       Снег по пути к городу стал уменьшаться, разговор уходил в какие-то дебри о понятии самого смысла, хорошая музыка, и Тэхён впервые так смеялся, потому что Чонгук действительно считал, что Kim Feel это больше, чем просто певец и его победа на шоу талантов была предначертана ещё в прошлой жизни. Непонятно только, откуда и как Чонгук знал, а может и не знал, что это один из тех певцов, которых Тэхён включает у себя дома на стерео системе и слушает под бутылочку отборного виски, смотря на ночной город.        Мир изменился и сам Тэхён менялся. Он отчетливо это чувствовал после каждой встречи с Чонгуком. Каждый раз целовал чужие губы, нарушая собственное слово, данное Джексону о том, что и пальцем не тронет мальчишку. Сокджин говорит, что Тэхён помешался и остаётся правым. Тэхён опять и опять набирает номер на телефоне после полуночи и звонит Гуку, чтобы спросить лег ли он в кровать. Спросить что угодно лишь бы тот ответил и Ким смог слушать его голос. Казалось, что оба они в каком-то замкнутом круге, где один звонит, а второй ждет звонка. И Чонгук тот, кто каждый раз прикрывает глаза, когда слышит это бархатно-басистое «Ещё не спишь?». И нет, не спит, потому что только ради этой фразы сидит целыми днями за компьютером или разбирает дела с Джексоном, чтобы не оставлять всё на ночь, а лежать и говорить с Тэхёном ни о чём. Как вообще проходили ночи до этого? Никто из них уже не помнит.

***

      Юнги смотрит на здание издательства так, словно пытается мысленно разобрать его на блоки. Может, всё так и должно быть? Наверное, дальше будет лучше. Юнги повторяет это себе с самого утра, продолжает идти вперёд, поднимается по ступенькам и опять останавливается у самых дверей. Нет! Он не будет колебаться. Дверь за Юнги закрывается, он кланяется охраннику на посту и идёт вперед, к лифтам. Третий этаж встречает слоняющимися работниками, запахом бумаги и кофе. Всё как обычно, никто не знает о вчерашнем. Никто не думает, зачем пришел Юнги, всё просто здороваются как обычно и проходят дальше, по своим делам, пока Юнги идёт к кабинету главного редактора с заявлением.       Стук в дверь костяшками пальцев, Юнги заходит в кабинет начальника без разрешения и быстрым шагом подлетает к его столу. Взгляд его источает ненависть, он даже не думал, что может чувствовать к человеку такое отвращение. — Мин Юнги! Решил извиниться за вчерашнее? — мужчина напротив раздражающе-противный. Раньше Юнги о нём так совершенно не думал, но сейчас эта ухмылка на чужом лице открывает вид на самую мерзкую сторону этого человека. — Извиняться?! Я вас засужу, ждите повестки в суд, — Юнги бросает на стол заявление об уходе. Он временный работник, стажер, но теперь никто для этого здания, для людей внутри него. Мин разворачивается и раздраженно идёт к выходу. — А родители твои что скажут? — Юнги замирает у дверей, слышит, как позади отодвигается стул и альфа начинает приближаться. — Я тебя, Юнги, уже очень долгое время знаю. Мужчина хватает за запястье, разворачивая омегу к себе лицом и вдавливает в стену возле двери, напирая всем телом пытается поцеловать, получая удар в челюсть. — Ублюдок! — практически выкрикивает Юнги, тут же хватая ртом воздух из-за руки на собственной шее. — Раньше ты не выбирал с кем спать, а сейчас что-же? — альфа языком мажет по щеке, слегка сдавливая хватку на горле омеги. — Давай, ты же шлюха, Юнги-я, чего ты ломаешься! Я возьму тебя как захочешь. — Да пошел ты! — Мин собрав силы, отталкивает от себя альфу, рывком открывая дверь из кабинет и выбегает в коридор. Там словно никогда не было людей, никого. Абсолютно. Юнги видит в конце коридора Ёндже. Стоящего и смотрящего прямо в глаза омегу, с пустым взглядом и кажется, опустевшей душой. — Ён. — Завались! -парень приближается к Мину, звонкой пощечиной приветствует. — Ты оставил меня там, с ними! Даже не сделал ничего. Знаешь, что было дальше? Знаешь?! Меня трахнул каждый из них. Это должен был быть ты! ТЫ!       Ёндже разворачивается и уходит из коридора, оставляя Юнги пялиться вперёд расфокусированным взглядом. Только что точка максимума была в клочья разорвана и затоптана. Он не помнит, как вышел на улицу, не помнит, как оказался сидящим на ступеньках издательства. Внутри ком перекрыл, кажется, все органы чувств. Изо рта валят клубы пара из-за холода, Мин не чувствует как мёрзнет, не чувствует, как чужая рука хватает его за предплечье и рывком поднимает с холодных ступеней. — Какого чёрта ты не отвечаешь на мои звонки! — голос Хосока. Только он может так требовательно разговаривать. — Ты меня слышишь?! — Отвали… — Юнги выпутывается из хватки и идёт не смотря под ноги. Спотыкается об очередную ступеньку и остается стоять на ногах лишь благодаря, успевшему его поймать, Хосоку. — Не трогай меня! — Ты… — Я сказал, Не трогай! — Хосок ловит запястья парня руками и дергает его на себя, притягивая к груди. — Отпусти! — Хосок серьезным видом смотрит на мокрое лицо омеги перед собой. На лицо явная истерика, но Юнги кажется даже не осознаёт, что рыдает. — Ненавижу всех вас! — слёзы ручьями стекают по лицу омеги, Хосок принимает решение быстро, тащит Юнги к своей машине, усаживая сопротивляющегося парня на сидение. Он звонит Джухону, говорит, что не приедет сегодня, и чтобы тот приготовил всё для завтрашнего собрания компании. Юнги пытается кричать, сдаваясь через несколько метров, после поворота машины на безлюдную улицу. — Куда ты меня везёшь?       Вопрос остаётся без ответа. Юнги психует, отворачиваясь от альфы и смотрит в окно, на сменяющийся за ним пейзаж улиц. Кажется, следовало пойти с самого утра, чтобы вернуться до обеда домой. Так возможность встретить Хосока снизилась бы в разы, но нет, Юнги смотрит в окно, как темнеет небо и задается вопросом: «Зачем так далеко ехать?». Хосок не разговаривает, сам Юнги не разговаривает. Даже когда машина поднимается по небольшому склону и останавливается у входа на давно забытую всеми смотровую площадку, никто из них не произносит ни слова.       Дверь со стороны омеги распахивается от раздраженного толчка парня и он покидает салон, замирая на месте, когда перед ним открывается вид на город, слегка занесённый снегом. Клубы тёплого воздуха выдыхаемого Юнги кажутся ещё больше заметными в вечерних сумерках. Сеул горит огнями, переливаясь красками и пышет жизнью и силой, которой в Юнги как-то не осталось. Сейчас вообще внутри ничего не осталось, только всё тот же ком, застрявший в глотке. Вокруг никого, словно они не в Сеуле, а смотрят откуда-то с другого материка. Нет ни шума улиц, ни голосов людей, возвращающихся с работы. Ничего, что могло бы отвлечь от дерьма, кружащегося в голове омеги.

«Отец» «Работа» «Прошлое» «Чон Хосок»

      Хосок подходит со спины, слышит как тяжёлые вздохи младшего разрезают тишину словно остриё ножа. Этот омега слишком встревает часто в то, что его не должно касаться. Почему каждый раз Хосок должен испытывать чувство взволнованности из-за очередного гудка без ответа. Как только позвонил Сонджэ, рассказывая, что произошло с Юнги, Чон чувствовал, как сам сворачивает чужие шеи, чувствовал хруст костей под своими руками. — Юнги, — зовёт альфа, и Мин тут же поворачивается к нему лицом. Опять со слезами на глазах, опять слишком бессильный. — Ты такой же. Такой же как и все они. Хочешь переспать со мной? — он делает шаг к альфе. — Давай. Просто трахни меня уже и дело с концом. Я ведь для тебя просто очередная шлюха, которую интересно выводить из себя! Как только я сдамся, ты сразу перегоришь. И больно будет только мне. Опять. Почему всегда больно только мне?! Можно я отдохну? Можно все вы оставите меня в покое? Ответь мне! — Ты не увлечение, — Хосок отвечает совсем не то, Юнги его хватает за пальто, тянет на себя. — Не считай меня идиотом. Делай уже что хочешь! Потом просто оставь меня и не появляйся. Я не хочу ничего иметь с мафией! Сколько уже можно использовать меня в своих желаниях? С самого рождения так! Я многого прошу? Личная свобода это так много? Так бесит всех, что я чего-то хочу?

«Жди Шиюна, и будь паинькой. Смотреть на тебя тошно.»

— Нет!

«Так хотел тебя трахнуть, что чуть с ума не сошел»

— Хватит… — слёзы с новыми силами продолжали свой ход. Мысли скакали от одного к другому, Юнги просто не успевал отключать следующие вспышки в своём сознании. Он ничего не чувствовал, пока резкий запах мяты не прервал его вновь накатившую истерику. Хосок прижимал слишком крепко к себе, не давая шевельнуться. Не давал отстраниться и все крепче делал свои объятья.       Какое-то время не происходило ничего. Всё было так же тихо, холодно и всё больше темнело. Фары машины Чона упирались в спину альфы, словно пытались прорваться к Юнги, но Чон был как стена, защищающая от всего. В его руках было ненормально тепло. То самое чувство защищенности и даже смешно становилось, потому что эти руки были по локоть в крови, забирали чужие жизни. Юнги чувствовал чужое дыхание, как вздымалась грудь мужчины и ему нравилось то, что он чувствует. Сказать это было бы немыслимо глупо, поэтому тишина продолжала окутывать их, пока Чон не расслабил руки, выпуская Юнги из этих оков. — Я всё так же буду тебе звонить. И да, мне плевать на то, что тебе это не нравится. Меня учили добиваться, а не брать готовое. Ты хочешь, чтобы все оставили тебя, но смирись с тем, что я не оставлю. Я говорил тебе уже, чтобы ты привыкал. Ты слишком недооцениваешь себя, поэтому думаешь, как несправедлив мир вокруг. Ты завлекаешь, сам этого не замечая, поэтому возьми себя уже в руки. Я не собираюсь смотреть на слезы омеги, который мне интересен. — Каждый раз когда ты говоришь, есть то, чего я абсолютно не понимаю… Мне уже холодно, — Юнги выдыхает и идёт к машине.       Дорога казалась чем-то нереальным. Тишина ночи проникала в салон автомобиля и окутывала своими объятиями, находившихся внутри. Ничего не хотелось говорить, даже думать о чем-то, что нарушало бы этот тихий покой, от которого то ли плакать хотелось, то ли смеяться.       Юнги уже не плакал, об этом всплеске его эмоции напоминали лишь еле заметные полоски на щеках, неприятно стягивающие нежную кожу. Хосок понимал, что лучше промолчать, чем случайно задеть еще какие-то расшатавшиеся шестеренки в голове младшего. Видеть его слезы оказалось не таким уж приятным зрелищем. Видеть такого Юнги вообще оказалось неожиданностью, да и для самого омеги показывать свои чувства, наверняка, было не самым распространенным опытом в жизни. Произошло то, что произошло, глупо было бы отрицать, что будь на месте Хосока кто-то другой, Мин успокоился бы быстрее. Нет. Ощущение складывается такое, словно никто кроме Чона не был бы способен привести мысли Шуги в порядок. И сам парень это осознает слишком отчетливо, изредка поглядывая на взрослого мужчину украдкой.       Наверное, о таком альфе и мечтают все омежки, и почему именно Юнги сейчас сидит в его машине непонятно. Впервые, Юнги чувствует, как все его нутро тянется к кому-то, не хочет отпускать и все это доходит до каких-то абсурдных вещей, по типу вновь наворачивающихся на глаза слез. Хосок не для такого как Мин Юнги. Слишком уж эта сказка смахивает на дешевое фэнтази. У Мина в жизни только драма да комедия, никакой романтики, а тут заявляется этот требовательный сценарист с собственным текстом и выбрасывает все записи Юнги в урну, чтоб больше даже не вспоминал, но это ведь чертовски не справедливо, хоть новый текст даже в глазах Юна, выглядит куда привлекательнее прежнего.       Юнги перестает думать о глупостях, но все еще молчит. Не потому что не хочет поговорить, просто не знает, как и о чем, так и продолжает следить за дорогой, освещаемой лишь фарами автомобиля и редкими фонарями. — Тебя отвезти домой? — решает, наконец, спросить Хосок, замечая, что Юнги выбрался из гущи своих мыслей. — Странно, что у тебя есть другие варианты. — Вариантов куча, главное, чтобы ты не оставался один. — Такой заботливый… — с совсем незаметной насмешкой произносит омега, а у самого внутри все больше и больше давит от нежелания действительно оставаться одному, но гордость не дает и шанса. — Просто отвези меня домой.       Юнги отворачивается, вновь скрывая свои настоящие желания где-то глубоко. Все словно останавливается, замолкает и даже шум машины затихает. У Шуги начинается самая долгая и молчаливая поездка домой. Самокопания Юнги чувствуются, кажется, даже на расстоянии, но что сделать с этим омегой, если до него не достучишься и в обычном состоянии, что уж говорить об этом. Сидеть и ничего не делать тоже не выход, городская дорога не вечная, в скором времени все же приведет к дому Юнги и тогда Хосок точно ничем не сможет помочь.       А может ли он вообще это сделать? Помощь она ведь для Чона слово неизвестное, какое-то странное и не нужное. Его всю жизнь учили самостоятельности, и если уж влез в задницу, то и выбираться тебе оттуда самому придется, никакой там помощи не увидишь, а здесь еще и омега, подход уж точно другой нужен. Тем более омега этот — Мин Юнги, а с ним один шанс на миллион выигрышный. Ломать голову над данной проблемой это бессмысленная трата времени, здесь нужно решать быстро, спонтанно, не думая, чтобы даже Мин удивился. Проблема только в том, что машина уже заезжает во двор дома омеги, а в голове Хосока никаких хороших идей не возникло, зато безумно одинокое и грустное лицо Юнги все еще рядом и отпускать его вот таким никуда не хочется. — Спасибо, что подвёз, — звучит так тихо, что вот вот растворится в ночной тишине, когда Юнги открывает дверь машины со своей стороны и покидает салон. — Я провожу.  — Я помню дорогу, не маленький. Уже поздно, — Хосок знает, что поздно, что наверняка к чертовой матери проспит всё завтра, но Юнги говорит одно, а в глазах читается совершенно иное. — Если провожу тебя до лифта, мир не перевернется, — Чон хлопает дверцей авто, под уставший выдох омеги, обходит машину, следуя за строптивцем, который даже сейчас пытается доказать непонятно кому, что взрослый мальчик и со всем справится сам.       Пройденные метры кажутся слишком короткими, быстрыми и самыми тяжелыми за весь день. Юнги уже не может держать себя в руках, еще немного и он никуда не отпустит этого альфу, еще немного и все притворство, недовольство выльется во что-то неизвестное. Юнги, возможно, этого и боится больше всего. Хосок даже когда идет рядом слишком внушающий, источающий такую энергетику, от которой коленки подрагивают, а эта его манера общения, словно Юнги ему принадлежит безоговорочно, и вариантов других нет, и не будет никогда. А Мину так не хочется, ему страшно от этого, но в тоже время безумно приятно. Определиться за несколько метров, пройденных до подъезда и нескольких до лифта, совершенно не возможно. Юнги все еще не знает, как поступить и нажимает кнопку вызова лифта. — Теперь уже точно всё…иди домой… — Так волнуешься, что я поздно лягу спать? — такой поворот Юнги немного ставит в тупик, фразы он говорит на автомате, не задумываясь, что Хосок может их воспринимать совсем в другом ключе. — Да, то есть… Нет… — двери лифта разъезжаются в стороны, впуская внутрь омегу, полностью выбившегося из сил и уставшего от всего этого мозгового штурма.       Кому это вообще надо? Ситуация крайне хреновая, но из всего этого Юнги ясно видит в глазах напротив настоящее желание, загорающееся яркими огоньками, что дух перехватывает и это не просто похоть, это чувство глубже. Видно как альфа себя сдерживает, как сдерживал все это время, весь день разъезжая с Мином, отложив свои дела и делая все возможное, чтобы он, Юнги, почувствовал себя хоть на грамм лучше. Да будь он хоть главарем, хоть кем, сегодня Юнги отпустить его просто так не сможет…       Последний взмах ресниц, взгляд глаза в глаза, Юнги нажимает кнопку своего этажа, чувствуя, как глаза начинает щипать от собственной беспомощности и нерешительности. Двери лифта начинают сдвигать, Мин уже готов к черту все это остановить, сказать, что плевать ему проспит Хосок работу завтра или нет, но сейчас он точно никуда не поедет. Только набирает в грудь воздух, чтоб что-то выговорить, как двери практически полностью закрываются, обрезая все пути и уже вселяя в Юнги еще больше страха одиночества. Но сценарий омеги вновь переписывают, не давая возможности даже понять происходящее. Зато Хосок понимает. Понимает, что это предел. Смотреть так, как смотрит Юнги и ничего при этом не произносить. Этот омега сведет когда-нибудь с ума, если уже не сделал этого, раз Чон вклинивает свои руки в закрывающиеся дверцы, заставляя сработать механизм и вновь открывает лифт с ошарашенным омегой. Не говоря ни слова, делает шаг к парню. Ладонь его тут же оказывается впутанной в черные локоны на голове Юнги и притягивает непонимающего парня ближе.       Хосок целует резко, смело впиваясь в чужие губы, оставляет на них привкус мяты и забирает себе прерывистый выдох. Так горячо и приятно, что мурашки расползаются по всему телу, а сердце удваивает частоту ударов. Юнги закрывает глаза тут же, пытается почувствовать через этот поцелуй что-то действительно важное. Он своими тонкими пальцами, сжимает плечи дорогого пальто, привстает, чтобы в полной мере дотягиваться до альфы, чтобы он продолжал целовать и целовать, наплевав на то, что лифт везет их на нужный этаж. — Я не разрешал тебе остаться, — смотрит прямо в глаза Юнги, когда они, разорвав поцелуй, вываливаются из лифта. Хосок прижимает омегу к двери квартиры всем телом, сбито дышит в нескольких сантиметрах от чужого лица. Найти в кармане ключи в таких условиях становится задачей не из простых.  — Если бы ты мне это разрешил, я бы уже тебя трахал, а так мы только время теряем. Открывай эту чертову дверь!       У Юнги руки трясутся как у сумасшедшего от такого напора. Послать бы этого альфу куда подальше, да вот незадача, Мин тот, кто хотел, чтобы этот демон остался. Дверной замок щелкает, отпирая дверь, и Юнги открывает ее, переступая порог, чувствуя, как альфа нависает сзади и от этого еще больше бросает в дрожь. Стоило ли оборачиваться в такой момент, вопроса как-то не возникло и Юнги оборачивается, встречаясь с алыми глазами альфы. Это пугает, пугает любого, и Хосок хорошо об этом осведомлен, но контролировать возбуждение слишком сложно даже для него. Но какого же удивление, когда Юнги даже не пошатнулся, не изменился в лице, а лишь приблизился ближе, проводя указательным пальцем от виска вниз по лицу. — Даже если сегодня это произойдет, между нами ничего не изменится. — Ты ведь хочешь меня, это уже автоматически считается. — Я помню, что уговор был не таким! — Осталось совсем мало времени, до того как ты сам придешь ко мне, малыш, и тогда я уже не буду так добр, — договаривая, Хосок хватает Юнги словно дикий зверь добычу, прижимая того максимально близко к себе и вновь захватывает чужие губы. Мин даже среагировать не успевает, чувствуя как внезапный, резкий поцелуй перерастает во что-то безумно нежное и медленное. От такого ноги подкашиваются, а отрываться друг от друга хочется все меньше и меньше. Хосок словно заманил в капкан. Сначала напирая, а затем превращая сам процесс охоты в сладкий не предвещающий ничего плохого приз. И сейчас, чувствуя вкус чужих губ, Юнги не хочет показывать свои иголки, хочет хотя бы сегодня расслабиться и не думать о суете своей жизни, и как же это глупо, когда тот, кто создает основные проблемы, является и тем, кто помогает с ними справиться.       К черту всё и всех, сегодняшняя ночь не повторится, Юнги сам себя в этом уверяет. Больше никакой слабости он не покажет перед альфами, больше не поддастся эмоциям. Глубоко дыша, Мин смотрит в затуманенные глаза напротив, понимая, что в них нет той наглой самоуверенности, с которой сегодня ему предлагали стать шлюхой начальника, нет надменности, с которой смотрят альфы в университете, есть лишь отчуждение от всего этого. Хосок ведь взрослый альфа, он это все давно уже перерос и его зрелость лишь подкупает больше. Силы самоконтроля, которые Юнги все еще пытался хранить в себе — исчерпались, осталось лишь желание быть с этим альфой всю ночь и ни минутой меньше.       Кровать была измята насколько это вообще возможно. Сбитое дыхание разрезало тишину квартиры, в которой эту ночь намного жарче обычного. Не помогает даже открытое окно в гостиной, охлаждая лишь пол квартиры, но не два тела, сплетающихся между собой и совершенно не думающих о чем-то постороннем. Юнги вообще не помнит, как они оказались в кровати, после долгого поцелуя в прихожей. Кажется, Хосок владеет магией, либо Мина настолько поглотило происходящее, что сил еще и запоминать все это вообще не было. Лишь горячие прикосновения, стягивающие с него одежду и не менее обжигающие поцелуи в шею. Это Мин с горем пополам вспомнить может. Зато понятно, что Чон относится к прелюдии с особым рвением, заставляя щеки омеги алеть. Но все же это великолепно. Юнги не знает было ли у него такое за всю жизнь. Так нежно, словно Хосок читает мысли и делает все, чтобы Мину было хорошо. И ему действительно хорошо, от скользящих по его животу прикосновений, от безболезненных укусов и этих крышесносных поцелуев. — Ты спал с кем-то после меня? — придавливая Юнги своим весом к кровати, Хосок скользит по чужому бедру ладонью, переходя к сочащейся от возбуждения дырочке омеги. — Поговорить об этом хочешь в такой момент?..Ааах! Хосок! Прекрати!!! — Сегодня буду нежен с тобой настолько, насколько смогу. Я уже сказал, что в следующий раз церемониться не собираюсь. — Следующего раза не бу… — Юнги затыкают поцелуем, параллельно вводя уже три пальца внутрь разгоряченного тела. Хосок, кажется, издевался над омегой, доводя до какого-то иступленного удовольствия, растягивая узкую дырочку своими пальцами. Хочется плакать так сильно и непонятно от чего именно. Внутренности словно горят, а голова разрывается на части. Юнги хочет раствориться, как горячий пар в холодную ночь, но Хосок не отпускает. Не давал даже на секунду отвлечься и вернуться к посторонним мыслям, и за это Мин благодарен.       Хорошо быть омегой, когда при каждом твоем плохом настроении находится альфа, готовый обнимать до тех пор пока ты не успокоишься. Хосок не особо обнимает, зато тепла и успокоения дарит столько, что из Юнги скоро через верх польется. Хосок везде, словно всегда был рядом, словно знает каждый сантиметр хрупкого тела. невозможный, безжалостный и такой нежный. Закричать бы во все горло, чтобы никогда не уходил, чтобы и дальше продолжал так прикасаться, так целовать и успокаивать, но Юнги не может. Не может через себя переступить, даже понимая, что эту войну выиграть невозможно. До одури готов держаться за свои принципы, сам потом об этом жалея, идиот. — Юн… Юнги! — омегу словно вырывают из собственных мыслей. Как он так быстро вовсе это окунается, да еще и в такой ситуации. Хосок ведь вот, рядом, а Мину все равно хочется о нем думать, будто он где-то на другом конце земли. Его голос, насыщенный, громкий и волнующий. Хочется слушать его не прекращая, особенно, когда звучит это невероятное и такое греющее «Юнги»… — Смотри на меня, Юнги! — Помоги мне… — помедлив отвечает Юнги, понимает, что пропал и поддается к чужим губам, чувствуя как Хосок входит в него с одного толчка. Резко так, что Мин запрокидывает голову в немом крике, чувствуя наполненность. Жар растекается по телу словно лава, Хосок бросил спичку в вулкан, и смотрит теперь как извержение сметает на своем пути все подряд. Чувства. Принципы. Эмоции. У Юнги все кипит, как в котле. Голова кругом идет от каждого движения Хосока в нем. Задохнуться бы в этом омуте и не дышать, не видеть ничего кроме алеющих глаз напротив, но нет, мысли даже сейчас лезут в самой своей гнусной форме в голову Юнги и не дают отвлечься.

«Ты же шлюха, Юнги-я, чего ты ломаешься»

      Сердце болезненно сжимается в груди омеги. Обливается кровью и раскалывается на куски. убежать от этого не получается, чужие голоса в голове перекрывают голос Хосока, от чего становится страшно. Юнги обнимает альфу за шею, пытается прижать к себе, пряча лицо, чтобы наворачивающиеся вновь слезы Чон не увидел. Не сейчас рыдать надо, не сейчас разбираться во всем. пока Юнги лежит под Хосоком, позволяя делать с собой все что угодно, альфа не должен заметить насколько сердце у Мина кровоточит, насколько больно и обидно от всего этого дерьма, которое в жизни случается. — Мин, посмотри на меня. — Хосок отстраняется от омеги, стирая с его щек теплые слезы. Опять это лицо, не дающее ему успокоиться и для которого хочется весь мир спалить до тла, лишь бы больше никаких слез на нем не было. — Слушай меня! Я вытащу из тебя всё, что заставляет тебя страдать. — Я не могу… Не могу… Сделай что-нибудь, прошу. — Не смей отворачиваться. Смотри только на меня.       Юнги слушается, глотая слезы смотрит прямо в глаза альфы, пока Хосок резкими толчками выбивает из груди воздух. Действенный способ уйти от проблем, хорошенько промыть мозги этому омеге, а с ним есть только один выход, кажется Хосок его только что обнаружил. Секс как анестетик, отличное лекарство. Юнги перестает мыслить о чем-либо, нет времени формировать идеи, перед глазами Хосок, невероятно красивый и притягательный, еще и трахает так, что сдохнуть хочется прямо под ним. От удовольствия. От невероятного и неповторимого удовольствия. Наверное, Юнги с ума сошел. Хотя, здесь уже вряд ли «наверное»…

***

      Утро начинается неожиданно. Словно ночи не было и сутки продолжают свой цикл без перерывов. Глаза Хосок открывает медленно, не особо желая просыпаться. Все, что произошло не было сном или очередной его пошлой фантазией. Все случилось взаправду и от этого почему то внутри растекается странное облегчение и умиротворение. Такое бывает, когда лежишь на горячих источниках по шею в воде под открытым небом, а вокруг только звезды и никто и ничто не отвлекает. Такое чувство, от которого сразу хорошо и тепло даже такому как Хосок.       Время не дает насладиться этой идиллией эмоций. Работа ждет и пора бы взять себя в руки и начать собираться, чтобы не было этих странных моментов после пробуждения. Нет, это не неловкость, просто когда проснется Юнги, он вряд ли будет таким же послушным как ночью, а Чон пока хочет сохранить в памяти этого до безумия милого лисенка, прижимающегося к нему изо всех сил. Сейчас этот омега все такой же умиротворенный, посапывающий в подушку парень, которого невозможно игнорировать, по крайней мере, для Хосока. Он уже не один раз пожалел, что наткнулся взглядом на этого молодого гордеца и упрямца, но как же он все-таки втянулся во все происходящее между ними. Непонятные отношения, построенные на противостоянии, словно они соперники на ринге и уступи хоть один, мир перевернется. Кажется, у Юнги именно такие мысли. — Разбудил? Можешь спать, еще рано, я сам уйду, — Юнги слушает через слово, следя за тем, как альфа завязывает галстук. Это действие почему то всегда привлекало внимание парня, хотя сам он так и не научился вязать эти замысловатые узлы на шее. — Здесь теперь все пахнет мятой… — Не делай такое лицо или я не уйду, — Чон приближается к кровати. Юнги превосходно-прекрасен сейчас. Да и всегда, в прочем, лучше не акцентировать на этом внимание, или собрание директоров пойдёт явно не по намеченному плану. — Какое ещё лицо… Даже не верится, я всё-таки с тобой переспал, — Чон садится на край кровати, смотря на взъерошенного парня и касается его щеки пальцами. — Это всё равно произошло бы, ты и сам понимаешь это. Всё зависит лишь от количества времени, которое тебе надо, чтобы понять, что между нами уже давно связь. -… Не понимаю о чём ты, — смотреть на Хосока, смотреть в его глаза становится чем-то ненормальным. Его прикосновения в несколько раз горячее обычного. Его голос звоном в ушах отдаётся. Юнги ведь всё понимает, просто принимать не хочет. Не может позволить себе такой шаг, прямиком в пропасть. Он знает, что не выберется, знает, что уже свесил вниз ноги и болтает ими, сидя на хрупком камне. Ещё немного, и сорвется вниз, где даже света видно не будет. Там будет лишь один свет. Свет от огня, сжигающего дотла разум и тело. Свет от Хосока. — Сомневаюсь в этом. — Хосок наклоняется и касается губами чужих губ. Юнги прикрывает глаза и распахивает их только когда чувствует пустоту рядом. Альфа уже в коридоре, надевает пальто, Юнги лежит в кровати, так жестоко оставленный с ворохом мыслей. Хосок всегда так делает, забивает голову, заставляет думать о себе. С этим тяжело справиться.       Чон обувает туфли, разбросанные по коридору, слышит как шелестя одеялом к коридору словно подплывает Юнги. Он останавливается в проходе, словно в коконе стоит завернутый в одеяло, взъерошенный, и невыспавшийся. Чуть ниже, на оголенной шее виды оставленные ранее засосы. Альфа внутренне ликует, чувствуя легкий шлейф собственного аромата на омеге. Юнги часто говорит, что мята ему не нравится, врёт в лицо, даже глазом не ведёт, при каждом контакте задыхаясь от ощущений близости этой самой мяты. — Говорил же, что можешь спать дальше. Я захлопну дверь, — Юнги на этих словах подходит ближе, совсем рядом оказывается, приподнимается и целует. Так нежно, словно водит бутоном розы по губам. Хосок такого совсем не ожидал. — Спасибо, что остался со мной… Было бы совсем пагано, будь я один, — несколько секунд ничего не происходит, Юнги теряется, не понимая. «Может, не стоило ничего говорить?» — Мне пора, — мужчина разворачивается и уходит. Вот так просто, ничего не ответив. Закрывшаяся за ним дверь нагоняет волну каких-то невыносимых чувств, одолевающих омегу. Это не поддаётся логике, идёт в разрез с внутренним миром Юнги. Это наводит на идеи о том, что связь между ними двумя уже слишком крепко засела в подсознании…