Праведное пламя

от этого хаоса некуда бежать, и от безумия нигде не скрыться. ruelle — madness

      — Я не хочу, чтобы ты был потерян, — твердит брат ему, чуть нахмурившись. Россыпь синяков уменьшается, фиолетовый становится желтоватым по краям. Джон видел и знает, что несколько дней назад Джозеф даже не мог дотронуться до ушибов на своем лице, в частности на носу, но заживляющие мази творят определенные чудеса. После того, как Сид обработал раны Элизабет, находившейся без сознания, после того, как устроил брата, которому становилось все хуже и хуже, то прошерстил весь сраный бункер в поиске аптечек. Абсолютно всех. Джон тащил всё, что видел, чувствуя, как в груди разрастается мерзкое чувство, знакомое с детства.       Именно оно мешало ему двигаться и защищаться, когда-то было необходимо.       — Не сбивайся с пути, Джон. Верь. Эдем будет ждать тебя, будет готов принять твою душу, когда время настанет. Но тебе предстоит сделать много. Непозволительно много, — продолжает Отец, пока младший Сид верит каждому слову. Именно Джозеф помог ему, именно Джозеф вытащил его из пучины безвестной смерти, именно Джозеф дал надежду на то, что свои грехи можно искупить.       Джон чувствовал себя виноватым. Удушающее нечто развивалось в его груди, там, где находится сердце, перекачивающее кровь по организму. Нечто разрасталось, затягивало соседние органы и захватывало легкие. Вцепившись в альвеолы, оно распространяет там свой яд. То, что заставляет мужчину дышать тяжелее и чувствовать непозволительную слабость, чувствовать себя никчемным. Ненужным пустым местом.       — Не позволяй слабостям и греху брать над тобой верх. Если же ходим во свете, подобно как Он во свете, то имеем общение друг с другом, и Кровь Иисуса Христа, Сына Его, очищает нас от всякого греха. Ты был слаб тогда, отринут и брошен. Не повторяй ошибок прошлого, — казалось, что голос Отца раздается прямо у Джона в голове. Животворящее тепло разливается по венам, борется с возникшим в сердце ничем. — Иначе будешь брошен во тьму. Иначе душа твоя будет страдать до свершения веков, а Дьявол будет забавляться с ней, нанизывая на шипы. Иначе будет боль, еще хуже, чем была.       Джон прекрасно помнит эту боль. Она лишала его возможности говорить и мыслить, а когда-то он посмел пожелать, чтобы боли стало нестерпимое количество, от чего он мог бы перестать мучиться. Перестал дышать. Боль цеплялась отравленными жалами, сжимала свои клешни на его руках и ногах, а потом качала на своей груди, улыбаясь и обещая вернуться. Обхватывала и не отпускала даже тогда, когда на лице мальчика появлялся град слез, а на коже — кровоподтеки.       Он был слишком, непозволительно мал, когда почувствовал первый в своей жизни удар. Он рос и не понимал, что это такое — жить в семье, где отец и мать любили бы свое дитя, холили и лелеяли, помогали и укладывали спать. Самые яркие воспоминания раннего детства были связаны со старшим братом — с тем, как он замахнулся на отца, приказывая перестать бить мальчика, с тем, как из носа Джейкоба несколько раз лилась вязкая темная кровь, а парень хватал ртом воздух. Джейкобу уже четырнадцать, когда рождается Джон.       Джону шесть, когда разъяренный Джейкоб поджигает ферму их приемных родителей и счастливо улыбается, пока из дома раздаются крики. Старший брат говорит ему, что он не даст его в обиду, но он ничего не может сделать, когда младшего Сида вновь забирают сначала в приют, а потом — в новую приемную семью.       — Боль будет разрывать тебя на части и упиваться кровью твоей. Никто не сможет помочь, Джон. Даже Господь Бог будет бессилен, — убеждает его Джозеф, и каждое слово раздается на теле младшего Сида как носок ботинка Аластора Дункана. Мужчина требует, чтобы мальчик называл его «отец», чтобы склонял голову, обращаясь к нему, чтил мать и не совершал греха. Мальчик растет, не понимая, что за каждым его движением Аластор наблюдает с злостью. Сид ведет себя совсем как ребенок, так, как и положено ему в силу возраста, но ему впервые не везет, когда он разбивает вазу новой матери. В тот же день вечером Сид чувствует боль, граничащую со смертью, его охватывает крупная дрожь, пока отец выплевывает слово за словом, желая научить сына хорошему поведению.       Смирению.       Родной отец с матерью тоже поднимали на него руку, но до такого никогда не доходило. Спина маленького Джона становится кровавым куском мяса, а соленые слезы застилают глаза. Боль парализует и заглатывает тело целиком, ноги его не слушаются. Джон целую неделю с опаской смотрит на кафельный пол кухни, с которого была смыта его кровь.       Через неделю у него выбито колено, а чуть выше красуется глубокая рана, которую приходится зашивать, пока мальчик находится без сознания. Через месяц Аластор пинком ломает ему ребро, и Джон в ужасе распахивает глаза — каждый вдох приносит дьявольское мучение, словно организму больше не нужен воздух. Конечно, чаще всего ему достается плетью, но она не всегда находится у Дункана под рукой.       Джон растет, бесстрастно смотря на плитку, с которой уже самостоятельно стирает следы своей липкой крови. После сеансов очищения от греха Сид трясется у себя в спальне, вместо тела ощущая огромный комок боли, от которого хочет избавиться. Выкинуть. Его спина, его ягодицы и ноги — все исполосовано сильнейшими ударами, праведным гневом отца, желающим исправить мальчишку. Раны настолько глубокие, что через раз он теряет сознание. Джон постоянно думает о Джейкобе и Джозефе, о том, что старший брат обещал защитить их, но никто из них не навещает его. Никто не может помочь.       Никто не придет.       Джон только потом узнает, что психиатры выдали им емкое описание «опасные» и сказали отделить друг от друга, полагая, что так будет разумнее.       Одним вечером отец не сдерживает силы, нанося будто бы смертельные удары, задавая один и тот же вопрос. Минута за минутой. Плеть уже давно красная от крови, но отец прячет её, когда покидает дом, прячет на замок, поэтому Джон ничего не может сделать. Он давится слезами и начинает счастливо смеяться, шепча тихое «да». Отец хочет, чтобы он сказал громче, но Джон сдается и погружается во тьму.       Ему так хочется, чтобы она поглотила его целиком и не отдавала безобразной боли.       Тебе ничего не поможет, Джон.       Тебя никто не спасет.       — Я понял, Джозеф, — смиренно отвечает Креститель, выныривая из потока воспоминаний. Этот поток темно-красного, бордового цвета, из которого и состоял его путь к смирению и осознанию. Тысячи литров венозной крови, в которой можно утонуть, которая затягивает вечной пленкой глаза, нос и рот, утягивает на глубину, чтобы там вгрызться в шею и питаться живительной жидкостью, как голодающее дикое животное.       Брат кивает ему, прикрывая уставшие глаза.       Джон знает, что то, что Отец выжил — подарок самого Бога, лишь его решение. Он готов улыбаться, совсем как маленький мальчик, когда видит и чувствует, что Джозеф поправляется. Джозефу становится лучше, пускай он все еще не может передвигаться, а поэтому вынужден проводить все дни в постели. У него иногда поднимается температура, но это не сумасшедший жар, преследовавший его тело неделю назад, его мучают боли, но Джозеф уверяет брата, что со всем сможет справиться. Он выдержит испытание, а Джон обязан и свое принять с достоинством.       Креститель опускает голову, пока Джозеф молится гулким шепотом, немо вторит ему и выжигает каждое слово на своей душе. Грешники говорили ему, что он её лишен, на что Джон лишь усмехался. Его душа жила и боролась, пока сердце помогало ей и качало кровь.       Отец завершает молитву перед тем, как слышит шаги около двери. Джон не хочет поворачиваться и смотреть на пришедшую, в то время как его брат слабо улыбается. Помощница ходит сюда уже который день без напоминания и ненужных уговоров. Джон знает, что вместе с этим она посещает и Датча, вот только часы их встреч ограничены, пусть и не строго до минуты. Девушка успокаивается, когда он выполняет её просьбу, меньше действует ему на нервы и куда реже перечит. Все это для её же блага, успокаивает себя мужчина, потому как не знает, сможет ли сдержаться в следующий раз, когда грешница что-то выкинет. Он спрятал её отмычки так надежно, что их больше никто и никогда не найдет, никто, кроме самого Джона.       Элизабет приходит делать Джозефу уколы несколько раз в день, но старается ограничиваться односложными ответами в том случае, если мужчина задает вопросы. Джон следует бессловесному указанию брата покинуть комнату, поднимается на ноги и выходит за дверь. Перед тем, как уйти, он бросает короткий взгляд на нахмурившуюся девушку, которая смотрит на него со странной мольбой, будто просит не оставлять её с Отцом наедине.       Сид поднимается на уровень выше и снимает с шеи цепочку, находит нужный ключ и открывает собственную спальню. Эта комната мало чем похожа на остальные, и чем-то она напоминает Джону его спальню на ранчо, которое сейчас пустует. Он раздраженно усмехается и подходит к высокому комоду, чтобы отложить ключи в один из ящиков. В этой комнате нет двухъярусных кроватей, навесов и обилия шкафов, тут нет кучи ненужного барахла. Джон не очень жалует беспорядок, поэтому относит хлам в соседнее помещение, теперь уже закрытое на ключ. Он спрятал большую часть из ключей там, где до них не доберется любопытная помощница, чья гордыня мешает ей нормально жить.       Джозеф говорил про его грех, высеченный на груди. Предупреждал, наказывал быть стойким. Креститель останавливается около стола и обхватывает руками спинку стула, сжимая её до белых костяшек. Он закрывает глаза и глубоко дышит, наполняет легкие кислородом, просит искупления за свои согрешения. Сид выпрямляет спину и тянется к груди, расстегивая еще одну пуговицу, чтобы можно было полностью рассмотреть запятнавшее его слово.       Грех, когда-то приказавший мальчику быть слабым.       «Уныние».       Джону Сиду кажется, что необходимо напомнить телу и самому себе о вреде греха. О правильном поведении. Мужчина осматривает шрам на груди, вспоминая, в какой из комнат можно найти нож.       Может быть, стоит еще раз начертить это слово на коже, чтобы лучше понять важность своего предназначения?       Мысли его путаются, когда Креститель чувствует, что в комнате теперь находится не он один. Границу его владений переступил кто-то чужой, и Джон, прикрыв на секунду глаза, поворачивает голову, чтобы увидеть грешницу. Кто же еще это мог быть? Элизабет осматривала помещение, словно проверяла, нет ли поблизости ничего, чем можно было бы ударить его по голове.       Он готов улыбаться лишь потому, что чувствует, насколько она слаба в этот момент. Девчонка изо всех сил пытается показать свою мужественность, свою выдержку и непоколебимость, но мужчина будто бы может слышать, как трепыхается её маленькое сердечко. Имей при себе помощница оружие, разговор бы у них не задался: Джон помнит, как во время каждой их встречи на поверхности она хваталась за пистолет или винтовку, самодовольно его оглядывая.       Сейчас ты не такая бесстрашная, да, Элизабет?       — Что тебе нужно? — раздраженно спрашивает Сид, цепляясь пальцами за собственную рубашку еще сильнее. Он стоит к ней спиной и не поворачивается. Он хочет покоя и тишины, ему нужно как следует поразмыслить и обратиться к Господу. Раз за разом уничтожить в себе возрождающуюся слабость, что нагло царапает сердце острыми когтями, словно испытывает его.       Девчонка игнорирует вопрос, и Джон слышит, как она нерешительно делает шаг вперед. Еще и еще один. Останавливается в нескольких метрах от него, переминается с ноги на ногу. Сид растягивает губы в легкой улыбке. Совсем как изнывающий от голода лев, в клетку которого неведомым образом забрела маленькая глупенькая овечка. Какое счастье. Как удачно, Джон, не находишь?       Тебе нужно лишь быстро развернуться и напасть, вцепиться клыками в глотку, чувствуя трепещущее мясо и теплую кровь.       — Он не прав, — вдруг громко шепчет девушка, своими словами выбивая Сида из колеи. На долю секунды он хмурится и даже забывает, что так отчаянно желает наказать провинившуюся овечку за глупость и за сотворенные греховные деяния. Мужчина знает, что в древности негодяйке отрезали бы руки за непослушание и за попытку обмана. За убийство её бы пытали перед тем, как подвергнуть самой страшной и унизительной казни.       Сид опускает руки и сжимает кулаки, поворачивается к помощнице, что храбро стоит на его территории, подняв голову. Девчонка изо всех сил пытается доказать ему и самой себе, что с ней ничего нельзя сделать. И надо сказать, что где-то Джон даже впечатлен: немногие были способны сопротивляться его семье так долго.       — А кто прав? — с придыханием спросил он, чуть наклоняя голову. — Ты?..       Он мог ощущать её гнев, даже дышать им, чувствуя, как он, будто доза адреналина, наполняет её кровь. Наверное, Джон даже смог бы дотронуться до греха девушки, если бы захотел. Порой младшему Сиду казалось, что Дьявол победил в схватке с Богом, а теперь смотрит, как его создание расхаживает по земле в такой очаровательной личине. Красивая линия скул, чуть полноватые губы, большие темные глаза — абсолютно естественная красота без капли вульгарности. Красота, дарованная Дьяволом.       Мужчина сделал шаг вперед, внимательно наблюдая за реакцией внезапной гостьи. Не дергается. Не вздрагивает. Не отступает, решая показать, что не боится. Какое храброе, удивительно наглое создание. Джон верит брату и знает, что Элизабет — это испытание, проверка. Подарок персонально ему из Преисподней. Джозеф прав, Креститель знает это, но он никак не может смириться со словами Отца.       С одной-единственной фразой, которая способна разрушить одну из стен, что уходит на сотни миль в воздух.       Джон пока что не может принять то, что Элизабет — их семья. Это неправильно, считает какая-то его часть, но другая часть душит неверную, приговаривая, что в словах Отца не может быть ни капли лжи.       — Думаешь, что пыталась спасти людей? Что поступала правильно? — мужчина вторгается в личное пространство помощницы, но с толикой удивления отмечает, что та не собирается делать ни шагу назад. Её взгляд скорее изучающий, он не наполнен яростью или ненавистью, он… он какой-то другой. Больше минуты они смотрят друг на друга в абсолютной тишине, и Джон чувствует, что сердце начинает стучать прямо в его ушах.       Креститель замирает, когда девушка делает глубокий вдох и чуть опускает голову, когда начинает рассматривать его шрам на груди, изучая букву за буквой. Сид помнит, как тяжело было вырезать уничтожающий его грех, но также помнит, что боль и страдания стоили того. Его вознаградили. Элизабет сглатывает и часто моргает, и ему кажется, что она будто бы проводит пальцами по его коже, очерчивая каждый символ.       Сиду хочется расхохотаться, растерзать сначала девчонку, а потом и самого себя. Он чувствует знакомое тепло, заполняющее живот и грудь, живительный жар, заставляющий дышать глубже и быстрее. Желание, с которым не хочет и не будет бороться, не видит смысла, особенно теперь, когда испуганная птичка сама прилетела в ловушку. Мужчина знает греховную природу её взгляда, цепляющегося за него на несколько секунд в эти последние несколько недель. Он мог бы поспорить, что девчонка тряслась тогда в его бункере, привязанная к стулу, не только из-за страха.       Похоть, затуманивающая его голову, заставляет вновь и вновь изучать лицо помощницы, запоминать каждую мельчайшую деталь. Джон чувствует её внутреннюю борьбу, ком, разрастающийся в горле, и постыдное желание, разливающееся внизу живота. Ему хочется усмехнуться и спросить у Дьявола, как много греха сокрыто в его создании.       Он чувствует её горячее дыхание на своей коже, ощущает бешеный огонь в животе, стремящийся к паху.       Помощница сама приникает еще ближе, но сейчас он не видит в ней затравленную испуганную лань. Она первой прикасается к его губам своими, первой переходит самую опасную и последнюю черту, что разделяла их все эти дни в бункере. Джон опускает руку на её ягодицы и силой прижимает к себе, заставляя почувствовать его желание. Заставляя понять, что она делает с ним вот уже который месяц.       Как же он жалеет, что тем вечером помощница Хадсон сорвала священную исповедь. Как же жалеет, что упустил тогда девчонку, не решившись открывать дверь и оказываться под прицелом заряженного автомата.       Элизабет не просит от мужчины нежности, не показывает её сама. Горячий язык врывается в его рот, девушка еле слышно стонет, когда Джон отвечает ей тем же. Он сжимает ягодицу, когда помощница прикусывает его губу и дышит с ним одним воздухом.       Возбуждение закладывает уши, заставляет кожу и кости плавиться в блаженной неге. Джон винит во всем затянувшееся воздержание, что приходилось испытывать из-за этой засранки. Сколько времени он за ней бегал, пытался поймать и заковать в цепи? Теперь она сама пришла в твои руки. Она сама сдается, касаясь холодными пальцами его горячей груди, аккуратно поглаживая кожу. Девушка быстро справляется с оставшимися пуговицами рубашки, пока Креститель грубо вторгается, почти насилует её рот.       Он отстраняется лишь на секунду, чтобы обхватить влажными губами мочку уха Портман.       — Грешница, — шепчет мужчина и улыбается, чувствуя, как помощница вздрагивает в его руках. Джон снова и снова целует её, царапает губы бородой и смотрит на то, как они разгораются алым.       Элизабет касается языком его шеи, целует ключицы, грудь, очерчивая пальцами каждую татуировку, каждый шрам. Он уже и не помнит, испытывал ли когда-нибудь такое сильное желание в своей жизни — Сид забирается пальцами под футболку, поглаживает напряженный живот, когда Элизабет обхватывает губами сосок, играется с ним языком и дрожит в руках мужчины. Тело предает её, требует немедленного продолжения.       Джон ощущает невыносимую тесноту в чертовых брюках, и девчонка будто читает его мысли. Пальцы касаются низа живота, от чего Сид чуть ли не рычит ей на ухо, запуская руку в длинные волосы. Грех захватывает, поглощает его секунда за секундой, заставляет задыхаться и дарит невыносимое удовольствие. Лиз опускает руку и поглаживает плоть через грубую ткань, словно усмехается над ним, дразнит. Через несколько секунд пальцы расправляются с пуговицей и молнией, помогают высвободиться и с силой выдохнуть.       Креститель тянет девушку к себе, кусает губы, дотрагивается до горячего языка своим и еще больше возбуждается от одних только звуков. Маленькая, хрупкая девочка, которую он легко может сломать. Невероятно храбрая, раз позволяет себе его так испытывать. Джон не прекращает грубый поцелуй, чувствуя, как помощница запускает пальцы в его волосы, массирует, пытается стать еще ближе. Он ведет её к кровати, снимая собственную рубашку, ожесточенно расправляясь с толстовкой девушки, с её футболкой и спортивным лифчиком. Толкает на постель, чтобы остановиться на несколько секунд и снять с себя брюки. Джон не отрывает взгляда от обнаженной груди, что поднимается и опускается в такт резкому дыханию помощницы.       Холли, с которой он избавлялся от напряжения за последний год, была угловатой и не шла ни в какое сравнение с тем, что он может видеть сейчас. У Лиз расширены зрачки, из-за чего глаза кажутся черными, а напряженное разгоряченное тело покрывается мурашками из-за прохладного воздуха.       Член еле ощутимо болит, из-за чего Сид напрягает желваки. Он приближается к девушке, расставаясь с последним клочком собственной одежды, и видит в её глазах отголосок постыдного страха. Наверное, девчонка даже не подозревала, чем обернется её очередная задумка. Она сжимает ноги, когда видит его плоть, сразу же переводит взгляд, как безгрешная девственница. Зачем-то предпринимает странные попытки отползти на локтях чуть дальше, но Сид останавливает её, тащит назад.       Из-за возбуждения его зрачки расширились, перекрывая светлую радужку. Элизабет чувствует, будто смотрит в глаза самому Дьяволу, желающему овладеть её телом без остатка. Джон дотрагивается до румяных щек, очерчивает большим пальцем распухшую губу. Рассматривает напряженную шею с бьющейся под кожей жилкой, рассматривает плечи, хрупкие ключицы и останавливается на красивой груди.       Со странной жестокостью сдирает с девушки брюки, избавляет её от мокрого белья, заставляя Лиз сжаться от испуга. Она лишь вздыхает и облизывает губы, когда чувствует на себе тяжесть мужского тела. Охает и изо всех сил сдерживается, когда Креститель кусает напряженный сосок, пальцами дотрагивается до влажных складок. Помощница закрывает глаза и выгибается в спине, чувствуя, как губы Крестителя растягиваются в очередной ухмылке. Бесстыдница чуть ли не истекает от желания, её тело горит огнем, который мешает ему правильно думать.       Мужчина посасывает грудь, прикусывает нежную кожу, оставляет россыпь засосов. Пальцами, испачканными в её соке, Сид дотрагивается до другой груди, с силой сжимает сосок, добиваясь от помощницы судорожного вздоха. Он мог отыметь её еще два месяца назад, мог насладиться всем этим в своем бункере, чтобы потом нанести название первородного греха на светлый лобок, скрывая шрам от чужих глаз. Сид мешает ей сжать колени, вновь прикасаясь пальцами к истекающей плоти.       Он оставляет поцелуй на верхушке груди и уже хочет прикоснуться к внутренней стороне бедра, как…       Мужчина хмурится, подаваясь назад, чтобы рассмотреть её ноги. Белые тонкие линии длинных шрамов вовсе не украшают мягкую кожу. Элизабет напрягается и открывает глаза, смотрит в потолок.       — Что это? — спрашивает шепотом.       Неужели девчонка решила себя резать от нелегкой жизни?       — Подарок с работы, — она отвечает сухо, хватая ртом воздух. Джон хочет сжать её плечи и вытрясти всю правду. Он обязательно это сделает, только позже, когда успокоит свое возбуждение, кровью разнесшееся по организму.       Сид обязательно спросит об этом у помощницы, но потом. Она сама притягивает его назад, целует сухими губами, еле слышно стонет, когда запускает пальцы в темные волосы. Обхватывает его ногами, терпит легкий укус языка и вжимается в постель, когда он направляет плоть рукой.       По виску мужчины катится пот, голова отказывается соображать, он рычит и прекращает поцелуй. Элизабет не безгрешна, нет, он знал это ровно с той минуты, когда девушка потянулась к его губам. Помощница кажется слишком опытной для девственницы, но внутри она слишком узкая для той, которая позволила бы похоти одержать над собой верх. Джон напрягается и смотрит в черные глаза, пытаясь продержаться куда больше минуты. Её плотные стенки сжимают разгоряченную плоть, принимают, дарят бешенное чувство эйфории.       Сид ждет около двадцати секунд и толкается бедрами, ощущая дьявольский жар. Грех заполняет его голову, шею, грудь, грех движет им и позволяет одержимо разглядывать обнаженную девушку под ним. Лиз прижимается губами к его шее, отвечая на каждое движение, сводя с ума и утягивая в пучину Преисподней. Дьявол потешается над Джоном, Дьявол подослал Крестителю свою дочь, чьи слабые стоны для него словно божественная музыка.       Сид двигается, ощущая целостность. Почему Господь не сожжет его сейчас же? Почему он позволяет ему подчинять себе грешницу, никак не наказывая за смертельный проступок? Элизабет проводит кончиком языка по его уху и приглушенно стонет. Джон хочет заставить её перестать сдерживаться, но вместо этого чувствует натягивающуюся цепь внизу живота, чувствует, как плоть удовлетворенно увеличивается и как тело наслаждается каждой секундой. Бог не собирается наказывать его за это, наконец понимает Сид.       Может быть, Бог, а не Дьявол, послал ему эту девушку.       Мужчина слышит свое громкое дыхание, чувствует обжигающее дыхание девушки, чувствует, что удовлетворение вот-вот накроет его с ног до головы, лишит рассудка и заставит желать повторения.       Он изливается Лиз на живот, вздрагивая и чувствуя её руки на своих щеках. Девушка смотрит на него темными глазами, не отрывается, а в голове Джона нет ни единой мысли. Пустота и бесконечное удовлетворение, сильнейший экстаз, захватывающий все тело. Он словно отключается, оказываясь на спине и пытаясь восстановить дыхание. Грудь, живот, ноги — горит абсолютно все, испытывая лишающую возможности двигаться и говорить истому. Джон будто через дымку видит, как Элизабет чуть привстает и за чем-то тянется, вытирает живот и вновь касается головой кровати, закрывает глаза, облизывает раскрасневшиеся губы. Сейчас девушка совсем не похожа на создание Дьявола — с ярким румянцем на светлой коже, с приоткрытыми губами, с подрагивающей грудью, животом и сцепленными коленями.       Джон помнит, как она целовала шрам на его груди, как касалась губами татуировок, и это… сбивает с толку.       Кровать куда больше односпальной, так что они могут лежать рядом на спинах и не касаться друг друга. Сиду необходимо около четырех минут, чтобы почувствовать, как организм возвращается в нормальное состояние. Как мысли заполоняют голову, как что-то в груди отчаянно хвалит его за показанную власть. Находясь внутри девушки, Джон чувствовал силу, опьяняющее удовлетворение, чувствовал, как Лиз раскрывается и находится под его абсолютным контролем.       Ему было необходимо обладать ей, и он знает, что захочет этого снова.       Сид поворачивается и касается пальцами напряженного живота. Портман резко открывает глаза и смотрит на него чуть испуганно, будто бы поначалу не понимая, где находится.       — Ты себя резала? — прямо задает он вопрос. Темные волосы обрамляют её светлое лицо, а Джону почему-то хочется вцепиться зубами в румяную щеку.       Элизабет молчит, но не отводит взгляда. Сид может лишь догадываться, какие мысли сейчас посещают её голову. Даже если она начнет жалеть, то с этим все равно ничего не сделать. Но ему по большей мере плевать. Креститель прекрасно знает, что сможет добиться этого опять, если захочет.       — Я была там шесть дней. В подвале, — тихо начинает девушка и смотрит куда-то за Джона, на темную стену, — его ловили всем отрядом, но откуда-то он узнал, где я живу. Вырубил и притащил к себе.       Сид знает, что должен чувствовать себя неправильно, напоминая помощнице о не самом приятном моменте из её жизни. Отчасти, он ощущает что-то: слишком одинокое и странное чувство, далекое, родом из детства. Но мужчина напоминает себе, что за страдания тела и души каждого ждет награда, конечно, если у Лиз есть эта самая душа, в чем он сомневается. Креститель не забывает, что она сотворила с его семьей.       — Он резал… острым краем бумаги. Так делали при пытках в Иране.       — И как мне знать, что ты не врешь?       Элизабет вздыхает и хмурится, убирая со своего живота руку мужчины. Он чувствует её стеснительность и желание прикрыться, желание прикрыть чем-то его обнаженное тело, но не собирается с этим ничего делать. Она позволила похоти одержать над ним верх, она захватила его разум. Лиз медленно присаживается, и Джон сразу же тянется к ней, чтобы не дать уйти. Так не пойдет, девочка. Ему необходимо услышать твои тайны, необходимо залезть к тебе в голову и поселиться там. Он начнет с малого. Божественный секс не сделает из него твоего верного друга.       Но оказывается, что Портман и не собирается уходить. Левой рукой она убирает длинные волосы со спины, открывая его взору мягкую кожу, линию позвоночника и… Джон хмурится, привстает, чтобы рассмотреть получше. Девушка все еще не может привыкнуть к тому, что он позволяет себе так её касаться. Ощутимо вздрагивает.       На лопатках у Лиз сотня блестящих шрамов, что складываются в одну картину. Ему кажется это жутким. Даже ему, человеку, державшему в страхе людей своего региона. В чем-то это кажется ему красивым.       На спине у помощницы кто-то будто бы хотел вырезать крылья. Шрамы слишком разные по глубине и размеру, будто художник никак не мог определиться, в каком стиле ему писать. Полосы заканчиваются чуть выше пояса, и Джона словно что-то ударяет, когда он понимает, что на его спине есть что-то похожее. Отец не рисовал там картину, нет, просто бил, но его сумасшедший мозг с удивлением для себя определяет в девушке… родственную душу? Сид проводит пальцами по шрамам, совсем как помощница делала это с его грудью, перед тем, как заставить его сдаться под напором похоти.       Но Джон не чувствует себя согрешившим.       — Насильников ждет страшная кара.       Он помнит, как наказывал Сэмвелла, примкнувшего к «Вратам» и позволившего себе надругаться над одной из эдемщиц, собственными руками. Джон не убил его, нет, но заставил помучиться. Он выполнял указание Бога.       — Он не насиловал, — тихо отвечает девушка, — он просто издевался.       Сид не понимает, почему ему так важно, чтобы она осталась сейчас с ним, а не ушла в свою комнату, прячась и стараясь больше не смотреть в его сторону. Мужчина с усмешкой отмечает, что, когда она прижималась к нему и отчаянно целовала, то никакого стеснения не чувствовала. Засыпать в одной кровати с женщиной для него вовсе не дико, нет, просто такого давно не было. Холли он отправлял домой, хотя бедняжка так порывалась остаться и смотрела на него преданными серыми глазами.       Но не с Холли ему теперь жить под землей, не имея возможности выбраться наружу. И не к Холли прикасаться в желании снять напряжение. Наверное, если бы Джозеф узнал, что произошло между его братом и помощницей, то был бы в ярости.       Но он не узнает.       Девушка заползает под одеяло, скрывая от него свое тело. Она засыпает на боку, запуская руки под подушку и пытаясь не касаться Сида, что рассматривает её перед тем, как закрыть глаза. Ему не стыдно признаться в том, что девочка его вымотала. Крепко помощница засела в его голове, если он продержался всего лишь несколько минут, чувствуя сумасшедшую пульсацию внутри неё.       Он не боится, что она может прирезать его во сне. Все возможное оружие хорошо спрятано, и, если Портман все же найдет его, то не достанет без шума.       Почти задремав, Джон чувствует, как Лиз медленно привстает с кровати. Его мозг отчаянно сигнализирует об опасности, но мужчина не открывает глаза, зная, что справится с возможной атакой. Вместо этого он еле различает шаги. Девушка выдвигает ящик, неслышно дышит и…       Ключи.       Твою мать.       Она не сможет взять их, не создав при этом шума. Так и происходит, и после мимолетного резкого звука Джон позволяет себе приоткрыть глаза, чтобы наблюдать за происходящим из-под опущенных ресниц. Элизабет не понимает, что он не спит, она аккуратно выпутывает нужный ей ключ и старается освободить его от кольца.       Всего лишь один ключ. На кой он ей?       Портман лихорадочно смотрит на Сида, покуда тот думает, соображает ли она, что делает. Что скажет, если он откроет глаза прямо сейчас, и выяснится, что её действия не остались незамеченными. Девушка присаживается, чтобы поднять толстовку, и в этот момент Креститель может увидеть ключ в её руке.       Темновато-зеленый.       Единственный ключ такого цвета.       Ключ от бункера Датча.       Он решает не раскрывать свою легенду спящего и видящего сны. Элизабет закрывает наготу одеждой и бросает на него нерешительный взгляд. Джон продолжает размеренно дышать, ничем не нарушая создавшейся видимости. Он не сдерживает улыбку, когда Лиз оказывается за дверью. Мужчина открывает глаза и довольно оглядывает темный потолок, представляя, что будет с бедняжкой, когда она узнает.       Портман просто решила разузнать это наперед, но… что она собиралась с этим делать? Покидать бункер, вознося молитвы Господу и надеясь таким образом избежать радиации?       При выходе из бункера код необходимо набрать на панели около двух первых дверей. Джон сразу же поменял комбинацию цифр, которые подлежали вводу, обнаружив пароль в одной из многочисленных книг комнате, чем-то похожей на гостиную. Очень отдаленно её напоминающую.       Мужчине хочется рассмеяться, но он опасается, что Лиз может оказаться рядом и все услышать. Он прикрывает глаза и устраивается на кровати поудобнее, поражаясь тому, насколько теперь свободно себя чувствует. Все это время его тело не давало Крестителю покоя и рвалось к грешнице. Он знает, что был одержим ею, и ему не за что себя винить. Такая храбрая и целеустремленная — Джон с удовольствием подчинит её себе и добьется послушания. Заставит с наслаждением и замиранием сердца садиться к нему на колени и ждать подарка.       Милой Лиз понравится.       Он знает это, когда помощница возвращается с побелевшим лицом, еле сдерживая слезы. Элизабет возвращает ключ на место, стараясь не шуметь. Она останавливается, когда понимает, что ей вновь надо раздеться. Наверное, она считает, что была вынуждена стонать и изгибаться под ним, и что это Дьявол заставил её возбудиться и истекать от желания.       Сиду хочется прижаться к девушке, когда та ложится рядом и укрывается одеялом. Хочется оставить тысячи отметок, подтверждая, кому она стала принадлежать.       Но он подождет, притворится, что начинает ей верить, будет подолгу изучать каждое выражение её лица и запоминать любую эмоцию. Просто нужное время еще не наступило. Просто он будет ломать её медленно, постепенно, в стенах своей спальни, позволяя думать, что где-то она может одержать верх.