Нелюди. Часть II - Привязанность

День выдался удивительно тёплым для начала лета. Грег вытащил манеж в сад, собираясь провести утро с Родериком на свежем воздухе. Это был его первый выходной за пару месяцев, и Лестрейд намеревался насладиться свободным временем по полной. В голубом костюмчике и бейсболке с забавными ушками малыш напоминал мультяшного медвежонка. Он пыхтел, хватаясь за прутья манежа и пробуя встать на ножки, но безуспешно. Когда очередная попытка завершилась падением на попу, Грег рассмеялся и взял Родерика на руки. — И куда ты торопишься? — риторически вопросил он, поправляя сползшую на глаза ребёнка бейсболку. — Уже хочешь бегать... Не терпится устроить всем нам веселую жизнь? Если верить Седжвику, ты станешь вторым Шерлоком. С таким же шилом в... ну, знаешь, твой дядюшка ни минуты посидеть спокойно не может. Так что мы все ещё намучаемся, гоняясь за тобой по дому. — Грег, его пора кормить, — в дверях террасы появилась Вероника с подносом в руках. — И для тебя ланч я тоже захватила. — О да, мы уже нагуляли аппетит и голодны, как волки, — Лестрейд засмеялся и перехватил Родерика поудобнее. — Хочешь кушать, чемпион? Мальчик в ответ широко улыбнулся, демонстрируя все свои четыре зуба. — Ух ты, кажется, тут пятый на подходе! — Лестрейд слегка приподнял губу ребёнка, разглядывая припухшую десну. — То-то я смотрю, он тянет в рот все, что видит! — Ой, правда, — Вероника поставила поднос на траву и тоже склонилась к Родерику. — Грег, это просто удивительно! — Почему? — тот приподнял бровь. — Разве не у всех детей в этом возрасте режутся зубки? — У всех, — она вдруг помрачнела. — И это всегда сущий кошмар для родителей. Знаешь… это больно, вообще-то. Олли тогда… он так капризничал, совсем не спал… Я целыми днями носила его на руках, втирала в дёсны специальный гель… но все равно… — Эй, — Лестрейд положил руку ей на плечо. — Не надо, слышишь? Я понимаю… Но эти воспоминания причиняют тебе боль. — Это всегда будет больно, — она утёрла слезы. — Никогда не пройдёт! — Говорят, время лечит… — Грег вздохнул. — Хотя… что я могу об этом знать? Мне ведь не приходилось сталкиваться с такой страшной утратой. Очень хочется тебя как-то утешить, но что тут скажешь… — Да ничего, я в порядке, — она натянуто улыбнулась сквозь слезы. — Просто хотела заметить… Родерику повезло. Кажется, он совсем не страдает от того, что зубки режутся. Как будто вообще не испытывает боли. — Ну, даже если испытывает, рассказать-то он нам не может, — Лестрейд отправил ребёнка обратно в манеж и принялся расстилать плед поверх весело зеленеющей травы на лужайке. — Другие дети тоже не могут, — Вероника задумчиво накручивала локон на палец. — Они просто плачут. А он — нет. — А ты вообще хоть раз слышала, чтобы Родерик плакал? — Грег поднял поднос и водрузил его поверх пледа. — Ни разу, — она нахмурилась. — Потому и говорю — это удивительно. Ему полгода, Грег. Дети в этом возрасте должны плакать, чтобы привлечь внимание взрослых к своим проблемам. Как раз потому, что ничего сказать не могут. — Может, у Родерика просто нет проблем? — Или наоборот, — Вероника перевела задумчивый взгляд на малыша, который больше не пытался встать и, казалось, внимательно прислушивался к разговору взрослых. — Ты не думал о том, чтобы показать его доктору? Вдруг Родерик нездоров или… — С ним все в порядке, — Грег успокаивающе похлопал ее по плечу. — У Майкрофта есть… личный врач, я же тебе говорил. Он регулярно осматривает нашего сына. Так что я уверен, никаких отклонений по здоровью у Родерика нет. С этими словами Лестрейд снова взял малыша на руки и вместе с ним опустился на одеяло. — Ну что же, чемпион. Время ланча! — Ой, я салфетки забыла, — Вероника всплеснула руками. — Сейчас принесу! И повяжи ему слюнявчик, а то он опять перемажет весь костюм в пюре! — Вот тебе и первый урок, малыш, — Грег серьёзно посмотрел на Родерика. — Иногда приходится притворяться. Это глупо, я понимаю… Но, наверное, ты можешь хоть иногда хныкать, чтобы твоя няня перестала беспокоиться? Она ведь не дурочка и без того видит, насколько ты необычный ребёнок. Давай будем считать, что это такая игра? Ну вот я, когда был маленьким, любил подшутить над мамой. Делал вид, что порезался, обматывал руку тряпкой, измазанной красной краской, и громко ревел. Она пугалась, потом сердилась… а потом мы вместе смеялись над этим. Зато после, когда я стал постарше, мама больше не хваталась за сердце, если я приходил домой с разбитой коленкой или с синяком под глазом. Потому что в первую минуту думала, что я опять дурачусь, — и не успевала испугаться до того, как я начинал заверять, что со мной все в порядке. Понимаешь? В эту минуту Вероника снова появилась в дверях, и Родерик начал громко всхлипывать, дёргая слюнявчик, который Грег успел повязать во время своего рассказа. Получилось немного ненатурально, но няня тут же засуетилась, хватая его на руки и начиная успокаивать. — Ну что ты, маленький, что случилось? — ворковала она. — Грег тебя обидел? Вот мы ему сейчас зададим! — Видишь? — Лестрейд усмехнулся. — Проблема появилась. Родерику явно не нравится этот слюнявчик. *** — Тётушка рассказала мне его историю, — тихо сообщила Вероника, когда ланч был съеден и Родерик уснул, свернувшись в клубочек на коленях Грега. — Про то, что случилось с его настоящими родителями. — А вот эта тема причиняет боль мне, — Лестрейд помрачнел. — И я стараюсь об этом не говорить. — А что будешь делать, когда он подрастёт и спросит? — Может, такого не случится, — Грег отвёл взгляд. — Зачем ему спрашивать? — Затем, что однажды он пойдёт в школу, — Вероника вздохнула. — И там будут другие дети, которые начнут интересоваться, где его мама. Она ведь у всех есть, а у Родерика только два отца. Как думаешь, много ли времени понадобится, чтобы ему объяснили, что так не бывает? Что мужчины не рожают детей, а значит, мать все-таки должна быть. Думаешь, его это не заинтересует? — Если спросит, расскажу как есть, — Лестрейд погладил спящего ребёнка по голове. — Может быть, к тому времени мне уже будет не так больно о ней вспоминать. — Она была… хорошая? — Вероника закусила губу. — Наверняка, — Грег ещё больше помрачнел. — Но я ее совсем не знал. Просто… не смог спасти. — Твоей вины в том не было! — Нет, не было. Только от этого не легче. — Ты молодец, что усыновил его, — Вероника снова принялась теребить свои волосы. Лестрейд уже изучил эту ее привычку. Она всегда так делала, когда собиралась задать какой-нибудь неудобный вопрос. — Но вот мистер Холмс… тебе не кажется, что он совсем не любит Родерика? — С чего ты это взяла? — Грег приподнял бровь. — Он просто… — Никогда не демонстрирует своих эмоций, не так ли? — Лестрейд пожал плечами. — Да, он именно такой. Но вообще-то, ты его просто плохо знаешь. — Иногда он меня пугает, — Вероника обхватила себя руками. — Тётушка говорит, он хороший человек. Только… у него всегда холодный взгляд. Вряд ли ты замечал, ведь на тебя он смотрит иначе. — Неужели? — Но это правда! — она повернулась к Грегу и взглянула на него почти с вызовом. — Стоит тебе появиться — и его глаза меняются. Хотя вы и ведёте себя друг с другом как чужие. — Полагаю, Сара тебе и это объяснила, — Лестрейд поджал губы. — Да, — Вероника слегка покраснела. — Но она не видела того, что видела я. Два месяца назад, когда он вернулся из своей поездки. — О, — Грег кисло улыбнулся, — ну что же… Это сложно. Наш брак — формальность, но иногда у мужчин бывают… физические потребности. Так что да, ты видела именно то, что видела. И я не собираюсь уверять, что тебе просто показалось. — Но ведь мистер Холмс тебе нравится? — Несомненно, — Лестрейд как можно более равнодушно пожал плечами. — Но я в него не влюблён, как и он в меня. У нас непростые отношения. Мы с Майкрофтом очень сблизились во время его болезни. Тогда он нуждался в моей помощи, мы проводили много времени вместе. Заботиться о нем стало привычкой, а потом даже больше, чем привычкой. Я к нему привязан, как и он ко мне. Мы дороги друг другу, но к влюбленности это не имеет никакого отношения. Однажды мы разойдёмся и будем жить каждый своей жизнью. Но даже тогда мы продолжим оставаться частью жизни друг друга. — Вы собираетесь разойтись? — глаза Вероники округлились. — Совсем? — Сейчас мы с Майкрофтом вынуждены жить вместе из-за Родерика. Совет может… — он осекся и немедленно поправился: — Я хочу сказать, опекунский совет… они могут в любой момент заявиться с проверкой. Но ведь так будет не всегда. С этими словами Лестрейд осторожно поднялся, стараясь не разбудить ребёнка, и направился в дом. Ему показалось, что на улице неожиданно стало холодно. Грег отнёс Родерика в детскую и направился на кухню, надеясь застать там Сару. Наверняка ведь она сейчас моет посуду после ланча. Надо серьёзно поговорить с ней, чтобы перестала забивать голову Веронике мыслями насчёт него и Майкрофта. И без того достаточно плохо, что та их видела. Если Сара ещё и заразит ее своей идеей насчёт якобы влюблённости Холмса в него… Нет уж, надо положить этому конец! Ситуация и так достаточно невыносимая, им только романтично настроенных женщин вокруг не хватало! Однако, проходя через гостиную, Лестрейд внезапно наткнулся на Майкрофта, который только что зашёл в дом. — Привет, — растерянно пробормотал он. И, не удержавшись, посмотрел ему в глаза. Чертова Вероника со своими разговорами! Взгляд меняется, надо же! Ничего подобного, такой же, как всегда — холодный и равнодушный. — Я думал, ты будешь занят до вечера. — Так и должно было быть, — бесстрастно сообщил Холмс. — Но у премьера неожиданно возникли... вопросы, требующие срочного решения, и она отменила запланированную встречу. Так что у меня появилось несколько свободных часов, и я решил поработать дома. Он не собирался говорить, что сам организовал эту «перемену планов», когда узнал, что у Грегори выходной и тот намерен провести его с ребёнком. Погода тёплая, они наверняка будут гулять в саду. И можно будет понаблюдать из окна кабинета, спрятавшись за шторой. Пусть Майкрофт не должен быть рядом с Грегори, но смотреть-то на него не запрещено… особенно, если он об этом даже не узнает. — О, ну… может сказать Саре, чтобы приготовила тебе ланч? — Лестрейд смущённо улыбнулся. — Я недавно поел, но с удовольствием выпью кофе с тобой. — Благодарю, я не голоден. — Тогда... просто поговорить? — Грег смутился ещё больше. — Я хотел… попросить об услуге. Можно? — Конечно, — Майкрофт слегка напрягся. — Что-то случилось? — Нет, ничего такого… — поспешно проговорил Лестрейд. — То есть ничего нового. Просто… мне нужно кое-что узнать. — Ладно, — Холмс пожал плечами. — Распорядись насчёт кофе, и пусть Сара подаст его в кабинет. Там и поговорим. Грег забрал у Сары поднос, тщательно запер дверь и принялся старательно расставлять чашки, сахарницу и молочник на письменном столе. Он не знал, как начать разговор, и откровенно боялся реакции Майкрофта. Который сейчас сидел, откинувшись в кресле и выжидательно глядя на Лестрейда. — Я слушаю тебя, — Холмс наконец нарушил молчание. Грег отпил кофе, собираясь с мыслями, после чего аккуратно отставил чашку и проговорил, не поднимая глаз от стола: — Майкрофт, ты мог бы выяснить, где похоронены Гилмары? Понимаешь… У них не было родственников. В таких случаях умерших хоронят за счёт городского совета, но я… Я ведь в курсе, как это делается! Ответ на запрос можно ждать месяцами! Если он вообще когда-нибудь придёт. А ты по своим каналам, наверное, мог бы… — Да, — бесстрастно ответил Холмс. — Я мог бы. Если объяснишь, зачем тебе это нужно. — Ну, как… — Лестрейд нерешительно посмотрел на него. — Они же считаются родителями Родерика! То есть я помню, что на самом деле это не так, но официально… Ты не думаешь, что нужно хотя бы узнать?.. Или, может, поставить им приличный памятник… Я бы хотел! — Это как-то поможет тебе справиться с чувством вины за то, в чем ты не виноват? — Да дело не в этом! — Грег стиснул руки так, что побелели суставы. — Ты прав, я все ещё переживаю из-за их гибели. И, если честно, мне стыдно, что не подумал об этом раньше. Просто… Вероника сегодня спросила, что я буду говорить, когда Родерик начнёт задавать вопросы про свою мать. Он ведь так быстро взрослеет! Это может случиться совсем скоро, а я… я даже не знаю, где она похоронена. Разве ты не считаешь, что было бы правильным заботиться об их могиле? Родители или нет, но раз уж твои родичи сделали их ширмой для него… ему бы следовало относиться к ним с уважением. Как и нам с тобой. Ты не согласен? — Согласен, — Майкрофт натянуто улыбнулся. — Что же… если дело именно в этом, а не в твоём самобичевании, я тебе скажу. Когда ребёнок обжег руку и мы ездили к Натану в госпиталь, он попросил меня о разговоре наедине, помнишь? — Да, — Грег с трудом удержался от гримасы. Ещё бы ему не помнить! До сих пор неловко, что он пулей вылетел из кабинета Седжвика, даже не попрощавшись. Потому что решил, будто у Майкрофта с ним роман. — Натан тогда сообщил мне, что оплатил кремацию и забрал прах Гилмаров. Обоих, хотя по факту — всех троих. Младенца кремировали вместе с матерью. Он спросил меня, не хочу ли я заняться похоронами. И предложил самому решить, говорить тебе об этом или нет. Ты принял их судьбу близко к сердцу, Седжвик беспокоился, что такая новость может… ухудшить ситуацию. — И что ты сделал? — Грег сглотнул, ощутив, что в горле пересохло от волнения. — То, что должен был сделать, — ровным голосом сообщил Холмс. — Купил место на кладбище, заплатил за погребение и памятник. Так что в тот день, когда Родерик придёт к тебе с вопросами, ты сможешь отвезти его на могилу людей, считающихся его родителями. — Боже, Майкрофт… — Лестрейд прижал руки к груди и посмотрел на Холмса совершенно растроганным взглядом. — Ты невероятен! И теперь я чувствую себя эгоистом! Увлёкся собственными переживаниями и даже не подумал!.. А ведь это мне следовало позаботиться обо всем. Ты сделал это за меня. Спасибо! — Ты никогда не был эгоистом, Грегори. И никогда не будешь, — Майкрофт снова принуждённо улыбнулся. — И ты прав. Мои родичи в некотором роде… использовали этих людей. Так что я перед ними в долгу, и приличные похороны — наименьшее, что… — Я так тебе благодарен! — Не благодари, — Холмс вздохнул. — Если захочешь, чтобы я показал тебе могилу… — А можно прямо сейчас? Если ты не слишком занят, конечно… *** Бромптонское кладбище располагалось на границе Южного Кенсингтона и Челси. Как и все лондонцы, Грег знал о нем только самые общие сведения: что его заложили в середине XIX столетия, когда на город обрушилась эпидемия холеры. Сотню лет спустя Бромптон закрыли для захоронений, сделав исключения только для владельцев семейных склепов, но ещё через три десятка лет снова открыли. На нем и по сей день можно приобрести участок, правда, стоит это баснословных денег. Лестрейд решил даже не спрашивать, во что это обошлось Майкрофту — все равно ведь не скажет. И без того понятно, что сумма была немалая. Перекинувшись парой слов со служащим на входе, Холмс решительно направился по центральной аллее, мимо древних могил, увенчанных каменными ангелами, которые словно спустились с небес и застыли в разных позах. — Ты был здесь раньше? — поинтересовался он на ходу. — Как-то не доводилось, — Грег поёжился, хотя солнце жарило вовсю. — Не люблю кладбища. Навевают… грустные мысли. — Ты удивишься, но Бромптон — излюбленное место прогулок для многих людей, — Майкрофт говорил размеренным тоном, словно читал лекцию. — Некоторые памятники здесь можно назвать произведениями искусства. Например, центральный ансамбль… Видишь ту анфиладу, построенную по образу римского Колизея? Такая величественная… А под ней располагаются катакомбы. Вход туда, разумеется, закрыт: там погребены люди, умершие от холеры. И хотя теперь, спустя почти две сотни лет, опасности заражения уже нет, вряд ли кто-то захочет туда спуститься. — Да уж, — Лестрейд сощурился, разглядывая полукруглое сооружение с ажурными колоннами. — Красиво… хотя и мрачновато. А почему ты выбрал именно Бромптон? Холмс пожал плечами. — Просто посчитал, что это… достойное место. Миновав центральный ансамбль, они свернули в западную часть кладбища. Здесь памятники выглядели скромнее: каменных ангелов сменили простые плиты с выбитыми на них именами и датами. Холмс уверенно двигался между ними, похоже, он точно знал, куда идти. Грег даже удивился: неужели Майкрофт посещал могилу Гилмаров? Но зачем ему? Памятник из белоснежного мрамора выделялся на фоне чёрного и серого, словно лебедь в стае гусей. Яркие лучи солнца делали его ещё более заметным, будто камень светился изнутри. Рисунок на плите изображал ангела, обнимающего крыльями розу. Лестрейд замер, читая знакомые имена: Мелани Гилмар, Мэттью Гилмар. И надпись на латыни: «Auctor pretiosa facit». — Что это означает? — спросил он, чувствуя, что голос отказывается повиноваться ему. — Ценность дара — в дарящем, — перевел Холмс. — Другими словами: дорог не подарок, а тот, кто его сделал. Грег моргнул, чувствуя, как под веками мучительно печёт! Хотелось его обнять — за то, что отнёсся с такой чуткостью и пониманием к людям, которых даже не знал. Это было идеально, совершенно — как и все, что делал Майкрофт. — У меня просто нет слов, — охрипшим голосом пробормотал Лестрейд, прежде чем шагнуть к могиле и положить на плиту букет белых роз. — Гилмары важны для тебя, — тоном, лишенным всяких эмоций, отозвался Холмс. — И в конечном итоге они важны для Родерика. Так что я лишь исполнил то, что посчитал своим долгом. «Вот только это был мой долг, — с тоской подумал Грег, не в силах оторвать взгляд от белоснежного камня. — Ты исправил мою ошибку, сделал то, что следовало сделать мне». — Спасибо, Майкрофт, — с чувством проговорил он. — Я даже выразить не могу, как много это для меня значит. — Не за что, Грегори. *** Лето давно перевалило за середину. В то утро Грег приехал на работу, намереваясь ещё раз просмотреть материалы дела, которое на следующей неделе должно было слушаться в суде. Этот случай с самого начала был для Лестрейда головной болью. В конце февраля в Скотланд-Ярд поступило заявление от родственников сорокалетней Лорин Торнтон: женщина уже несколько дней не отвечала на звонки и не выходила на работу. В ее квартире, которую полиция открыла ключом, предоставленным сестрой Лорин, никаких следов пропавшей они не нашли. Нетронутый слой пыли указывал на то, что мисс Торнтон здесь давно не появлялась. Признаков борьбы в квартире не было, как и беспорядка. Все выглядело так, будто хозяйка просто съехала, почему-то забыв предупредить лендлорда, родственников и работодателя. Может, нашла нового возлюбленного и полностью потеряла голову? Такое и раньше случалось, а пропавшие объявлялись спустя полгода-год. Полицейские уже собрались уйти. Но Грег, заглянув напоследок в ванную команту, вдруг обратил внимание на едва заметные свежие царапины вокруг шурупов, которыми крепилась задняя стенка душевой кабины, и попросил принести инструменты. По наитию, не иначе! Пока один из констеблей возился с отверткой, Салли не переставала ворчать: мол, это просто потеря времени! Ясно же, что между стеной ванной комнаты и этой акриловой стенкой труп не спрячешь — слишком мало места. Тела там действительно не могло быть. Зато в узком пространстве, шириной едва ли в дюйм, прекрасно поместились ручная пила, мясницкий нож и несколько скомканных тряпок. Все — в характерных бурых разводах. Наградив подчиненную выразительным взглядом, Лестрейд выключил свет, обработал ванную люминолом — и зажег ультрафиолетовую лампу. Голубое свечение было повсюду: как тщательно ни отмывай кровь, ее следы все равно несложно найти тому, кто знает, где искать. Лестрейд руководил расследованием, но за следующую серьезную подвижку в деле следовало благодарить Шерлока. Именно он разыскал у скупщика телефон Лорин. По словам барыги, его продал мужчина средних лет. Час работы с полицейским художником — и портрет подозреваемого появился во всех газетах. А ещё неделю спустя парня, изображённого на этом портрете, взяли в одном из супермаркетов при попытке расплатиться кредитной карточкой мисс Торнтон. Грег вздохнул было с облегчением, ещё не понимая, что основной кошмар, связанный с убийством Лорин, для него пока не остался позади. Наоборот, он только начинается. Подозреваемого звали Кларенс Шерман. Едва оказавшись в комнате для допросов, тот признался, что действительно «прикончил эту сучку». На этом определенность закончилась. Преступник говорил много, словно наслаждался звуками собственного голоса. Но способ убийства Торнтон, который он расписывал в красках и деталях, каждый день оказывался разным. Сегодня он сознавался в отравлении жертвы, назавтра — в том, что зарезал ее, а ещё через день, что задушил, утопил, забил молотком. При этом Шерман сыпал отвратительными подробностями: как выпучились глаза Лорин и посинело лицо, когда он сжимал пальцы на ее горле, как хрустнули кости черепа, когда он обрушил на них молоток, как женщина «верещала, словно свинья на бойне», когда нож вонзился ей под рёбра. Неизменной оставалась только одна деталь. После убийства Шерман оттащил тело в ванную и расчленил с помощью ножа и пилы. После чего съел те части, которые показались ему съедобными, а все прочее упаковал в мусорные пакеты и выбросил на помойку. Грег проводил допросы сам, он не мог даже мысли допустить о том, чтобы свалить неприятную обязанность на кого-то из подчинённых. Инстинкт следователя подсказывал ему, что Шерман нарочно ломает комедию: надеется, что его сочтут невменяемым. Для того и придумал деталь про каннибализм: кто после такого поверит в его нормальность? Задачей Лестрейда было добиться признания, куда же все-таки этот изувер дел тело Лорин. Обыск мусоросборников ничего не дал, так что кроме следов крови убитой в ванной и на найденных инструментах, следствие могло предъявить суду лишь десяток более или менее отвратительных баек, рассказанных подозреваемым. В довершение всего, Шерман начал рассылать письма в газеты, обещая поделиться подробностями своего преступления с журналистом, который согласится написать его биографию. Добавляя при этом, что на его счету не только Лорин, а и ещё несколько трупов, и что такая книга немедленно станет бестселлером. Про другие убийства говорить с Лестрейдом он отказывался, лишь напускал тумана, заводя пространные речи про «чертовых педофилов, которые должны гореть в аду». И вот до суда остаётся меньше недели, а Грег понимает, что решающих доказательств, которые покажутся присяжным неопровержимыми, по-прежнему нет. В квартире Лорин не было ни единого отпечатка Шермана, равно как и на извлечённых из тайника в душевой кабине инструментах. В данный момент преступника связывает с убийством только его признание, которое опытный адвокат легко представит попыткой повредившегося рассудком клиента получить свою «минуту славы». Противоречивые показания и письма в газеты подтвердят эту версию. И ублюдок отделается минимальным сроком за кражу телефона и использование чужой кредитки — и наблюдением у психиатра. У Лестрейда оставались считанные дни, чтобы заставить Шермана расколоться. Если он укажет, где искать труп, или хотя бы выдаст более правдоподобную версию убийства… «Ты ведь можешь его заставить, — внезапно зазвучал в мозгу Грега голос с ехидными интонациями Шерлока. — Возьми его за руку на допросе и прикажи говорить правду. Разве в тебе недостаточно гнева на негодяя, который лишил жизни невинную женщину, а теперь издевается над следствием и надеется уйти от правосудия?» — Ну уж нет! — Лестрейд яростно потряс головой. — Я не хотел этих способностей! И никогда не буду их использовать. Должен найтись другой способ вывести Шермана на чистую воду! В следующую минуту дверь его кабинета распахнулась, и в неё почти бегом ворвалась Салли. — Шеф! — выпалила она. — Пятнадцать минут назад на Бонд-стрит взорвался мусорный бак. Женщине, стоявшей рядом, оторвало ногу, ещё несколько прохожих легко ранены. — Вот как? — Грег захлопнул папку с делом Шермана и поднял на неё глаза. — А мы здесь при чем? Этим должен заниматься антитеррористический отдел. — Они уже работают на месте взрыва, — доложила Донован. — Но комиссар требует, чтобы мы тоже подключились. Подрывника видели, он скрылся на синем минивэне, кто-то из свидетелей частично запомнил номер. Сейчас наши компьютерщики пробивают машину по базе и пытаются засечь ее на камерах видеонаблюдения. Босс хочет, чтобы именно мы занялись погоней. — Тогда поехали, — Лестрейд поднялся и потянулся за пиджаком, но потом передумал. В такую жару он и в одной рубашке уже весь обливается потом. — Пока доберёмся до Бонд-стрит, у парней уже должна появиться информация. Когда Грег садился в машину, Салли протянула ему бронежилет, но он лишь отмахнулся. Правила безопасности, конечно, требовали надеть защитную экипировку, но это можно будет сделать и позже. Пока ещё неизвестно, может ли дело дойти до стычки. Преступника ведь сначала надо найти. Они сворачивали на Пикадилли, когда в автомобиле ожила рация: из Ярда сообщали, что искомый минивэн засекли в Чизвике, он на большой скорости направляется на запад. Очевидно, преступник намеревается покинуть город. Лестрейд коротко подтвердил, что все понял, включил сирену и до упора вдавил педаль газа. Грег любил азарт погони, потому что здесь и сейчас все зависело только от него. Не от крючкотворов-адвокатов, не от присяжных, набранных среди добропорядочных обывателей, а потому понятия не имеющих, в каком дерьме приходится рыться полиции, чтобы притащить очередного отморозка на скамью подсудимых. Злость на Шермана, который, вероятно, сейчас ликует в своей камере, считая, что оставил правосудие с носом, подхлестывала нетерпение Лестрейда, заставляя гнать служебную машину вперёд с бешеной скоростью. Этого гада он точно не упустит! Потому что как иначе смотреть в глаза потерпевшим и их родственникам? Что он будет говорить матери и сестре Лорин, если Шерман сумеет уйти от ответственности? Они и так извелись от неопределённости за эти месяцы, страдают, что у них нет даже возможности похоронить любимую дочь и сестру. Не могут же мерзавцы всегда одерживать верх над законом! — Черта с два! — пробормотал Лестрейд, отвечая на собственные мрачные мысли. — Не в мою смену! — Грег, нам бы дождаться подкрепления, — робко напомнила Салли, напуганная мрачным огнём, пылавшим в глазах начальства. — Ты же знаешь, инструкция запрещает в одиночку преследовать преступника, который может быть вооружён. — Думаешь, только мы приняли сообщение по рации? — отозвался Лестрейд, не отрывая взгляда от дороги. — Уверяю тебя, все полицейские машины, что находились поблизости, сейчас устремились в Чизвик. Мы не будем одни. К тому же мы не знаем, есть ли у него оружие. — Оно может быть. — Тем хуже для него, — со злой усмешкой констатировал Грег. Рация снова ожила, сообщая, что террорист проехал Остерли Филдс и продолжает двигаться к выезду из города по трассе М4, со скоростью примерно восемьдесят миль в час. Лестрейд кинул быстрый взгляд на спидометр и снова усмехнулся: что же, ещё минут пятнадцать, и они будут у ублюдка на хвосте. Они нагнали синий минивэн, когда тот вынужден был притормозить на светофоре. Грег, не сбавляя скорости, обогнал его и круто вывернул руль, блокируя дорогу. Ещё две полицейских машины, завывая сиренами, выехали с прилегающих улиц и перекрыли пути к отступлению. Преступник оказался заперт со всех сторон. — Я возьму его! — прокричал Лестрейд, выскакивая из автомобиля и на ходу отстегивая от пояса наручники. — Салли, прикрой меня! — Грег, бронежилет! — отчаянно прокричала она, но инспектор ее уже не слышал. Из двух других машин тоже высыпали полицейские и быстро рассредоточились по дороге, держа дверь минивэна под прицелом. — Выходите с поднятыми руками! — крикнул Лестрейд. В следующее мгновение раздался выстрел. Грег даже не почувствовал боли. Только с удивлением смотрел, как по рубашке слева медленно расползается красное пятно. А потом мир вокруг него потемнел. *** Майкрофт в двадцатый раз перечитывал поправки, предложенные премьером к проекту договора о выходе из Евросоюза, и размышлял, как бы поаккуратнее убедить эту авторитарную, но недалекую даму, что Брюссель никогда не согласится на подобные условия. Можно даже и не пытаться. Все и без того выглядело достаточно плохо для Великобритании, но премьер продолжала упорно прятать голову в песок, загоняя страну все дальше в пропасть жёсткого брекзита. В следующее мгновение его грудь взорвалась болью, а в глазах потемнело. — Грегори… — пробормотал он, сминая бумаги судорожно сжавшимися пальцами. Дышать было трудно, в висках стучала кровь. Надо расслабиться, надо понять, где Грегори и что с ним! Но тело дрожит в агонии, отказываясь подчиняться приказам мозга. Позже Холмс не мог сказать, как долго это продолжалось. Боль растекалась под рёбрами, путая мысли и ввергая в панику. Все попытки дотянуться до Лестрейда проваливались, натыкаясь на стену чернильной темноты. А потом в груди словно что-то лопнуло. И Майкрофт потерял сознание. Он пришёл в себя спустя несколько минут. Боль исчезла, вместо неё внутри поселилось ощущение пустоты. Как будто нечто важное, что было там раньше, бесследно исчезло. Холмс закрыл лицо руками и тихо застонал, с ужасом понимая, что это означает. Он больше не чувствует Грегори, связь между ними оборвалась. А это могло случиться лишь в одном случае.