Сжигая боль

Оглушительный шторм накрыл обоих с потрясающей силой. Однако, это была не бурная волна животной страсти, а какое-то другое чувство, тёплое и надёжное, укрывавшее влюблённых мягким покрывалом обещания долгого и счастливого будущего. По законам жанра дальше им следовало заснуть, но нет, сну в эту волшебную ночь не было места, хотелось чего-то иного, что ещё сильнее свешало бы две души, наконец пришедшие друг к другу. — Асока, скажи мне, а почему именно я? — спросил Энакин, чуть приподнявшись на подушке, Тано воспользовалась моментом и тут же устроилась у него на плече, повернувшись к его лицу. Он положил одну руку ей на талию, второй начал гладить её по голове и спине. — А потому, что ты блондин — хитро улыбнулась девушка, щёлкнув его по носу. Её настроение в отличие от его было весёлым и радость искала выхода. — Ну тогда срочно перекрашусь. Стану стервозным брюнетом или вообще рыжим, как Оби-Ван — усмехнулся и Скайуокер. Настроение Асоки передалось и ему, да и могло ли быть иначе, ведь глядя в её смеющиеся глаза просто невозможно было не улыбнуться в ответ. — А вот всё равно не разлюблю! Даже и не надейся! — деланно сурово сказала Тано растрепала ему волосы, пытаясь придать им иной вид и каждый раз получалось только смешнее. — Ну всё, хватит, я и так уже на вуки похож — взмолился Энакин в какой-то миг поймав её руки и крепко прижав к себе. — Ты что-то имеешь против них? Вот уж не знала, что занималась любовью с ксенофобом — при этих словах лицо Асоки растянулось в улыбке, но не смешливой, а блаженственно-одухотворённой, какая бывает только у очень счастливых людей. — Занималась любовью— задумчиво произнёс Энакин, подняв глаза к окну — как странно это звучит. Мне кажется сейчас, что это не ты, а я впервые делал это сегодня. — Серьёзно? Не думала, что встречаясь со всей элитой Корусанта ты всю ночь цитировал им Кодекс Джедаев — недоверчиво пробормотала Асока, тоже уставившись в окно, в которое уже смотрела наступившая ночь, а звёзды, казавшиеся здесь ещё более яркими, трепетно скользили по разгоряченным телам влюблённых своим холодным прозрачным свечением, оставляя на них невидимые глазу узоры. — Ты будешь удивлена, но в плане чувств я нисколько не опытнее тебя. То, что до этого...отчаянные попытки забыться и не думать о прошлом — сказал Энакин каким-то другим голосом, незнакомым ещё Асоке. Это был уже не беспечный тусовщик, а человек, испытывавший душевный перелом. Асока и прежде догадывалась, что он не так прост, как может показаться, но не думала, что причина такого его поведения лежит настолько глубоко. Однако, прежде, чем окончательно это понять, Тано пришлось удариться о стену своего непомерного любопытства. — Что же такое произошло в твоём прошлом, что ты никак не можешь забыть? Отказала самая красивая девочка двора или родители не купили очередную, сотую по счёту игрушку, боясь, что это пробьёт глубокую брешь в их без малого миллиардном состоянии? — вырвалось у Асоки в привычной ей дерзкой насмешливой манере, однако, резко изменившееся после этих слов лицо Скайуокера мигом заставило её пожалеть о своём необдуманном поступке. Энакин вздрогнул, будто от удара и поспешно отвернулся, вскинув лицо к потолку, чтобы, как показалось девушке, скрыть набежавшие слезы. И когда он повернулся, выражение его лица было начисто лишено прежних признаков сентиментальной нежности, её сменила некая затаенная боль и острая печаль, о которой не хочется говорить вслух, но которая временами так и сочится из тайных уголков души, выходя с непрошеной солью из всегда сухих глаз. Видя всё это, Асока была готова провалиться сквозь землю от неясного ещё стыда. Она вспомнила это выражение, оно иногда появлялось у этого человека, чтобы затем исчезнуть без следа, уступив место обычной иронии. После она прибавила к этому несколько необычных ситуаций. Например, то, как легко и ловко он починил печь на Кашиике и она стала работать лучше, чем в день установки. То, что он мельком рассказал про свою родину. И этот необычный шрам через всю правую руку, он не выглядел полученным в быту. Всё это начало складываться в единую картину и что было очевидным, совсем не вязавшуюся с тем образом, который этот юноша долгое время носил. Сейчас же Энакин просто молчал, будто решая про себя сказать ли сейчас то, что мучает его долгие годы, или же продолжить таить в себе, опасаясь непонимания и новых насмешек. — Что-то не так, прости, я правда не хотела задеть тебя — сказала Асока, проклиная свой неугомонный язык, за который не раз имела выговор от старших по званию. — Нет нет, всё в порядке, Асока, просто не знаю, стоит ли говорить тебе правду, ты будешь явно разочарована, ведь ты считала меня этакой элитой Ордена, золотой молодёжью, а что в итоге... — Энакин с досадой махнул рукой, но было видно, что он взял себя в руки и больше не переживает. — Что же такого неожиданного может быть в твоей истории, то, что твои родители не миллиардеры, а всего лишь простые миллионеры, а дом у вас не четырёх, а трехэтажный? — к Асоке так же вернулась прежняя веселость и желание шутить. И вернулись явно преждевременно. Энакин снова взглянул на неё странным взглядом, при этом даже слегка побледнев, это было заметно даже при свете одних лишь звёзд и произнёс тихим надорванным голосом: — Своего отца я никогда не видел, а моя мать погибла три года назад, в этом есть и моя вина. Услышав это вырванное из сердца откровение, тогрута почувствовала, что и к её глазам приливают слезы, а дыхание помимо воли становится тяжелым. До того ей сделалось стыдным, что неприятно было даже смотреть на себя со стороны. Прислушавшись к себе, девушка ощутила волну боли и небывалой пустоты, исходящую от наставника и тут же на смену стыду пришло не менее острое желание помочь ему, хотя бы отчасти снять многолетний груз с его души. И слегка приподнявшись, Асока быстро обняла его руками и не встретив сопротивления, прижалась к нему, стремясь отдать собственное тепло. — Попробуй рассказать обо всем, ты знаешь, я всегда стараюсь понять тебя — сказала она ласково, одновременно проводя по его волосам — Говори словно сам себе, закрой глаза, так будет легче. Вовремя пришедший на ум совет возымел действие и повернув Асоку к себе лицом начал своё горькое повествование. — Ты когда-нибудь слышала о Татуине? — задал он первый вопрос. — Пару раз от Магистра Кеноби, он говорил, что одно время там находилась секретная база Ситхов — ответила Асока, припоминая тот разговор, тогда Магистр ещё сказал, что эта одна из немногих планет, занимавших нейтральную позицию в Войне Клонов. — Так вот, именно там я и родился. Всё, что окружало меня в детстве—это бескрайняя пустыня, на этой планете жили в основном небогатые люди, те, кто пооборотистей подались в наемники и наркодилеры, ярким цветом процветало рабовладельчество. Хозяин Татуина—омерзительный Джабба Хатт, большой любитель разврата и тирании, охотно поощрял последнее, лично осуществляя отбор рабов, самых красивых девушек и молодых женщин он оставлял у себя, заставляя работать у себя танцовщицами и певицами, одновременно выполняя и иные его прихоти. Среди таких несчастных оказалась и моя мама. Однако, ей повезло, она недолго прослужила у Хатта, её выкупил другой торговец—тейдорианец по имени Уотто. Жизнь под его началом, тоже, конечно не назовёшь сказочной, однако, жилось ей всё же полегче, чем прежде, хотя работать приходилось почти от заката до рассвета. На третий год службы у неё родился я. Вот тут-то и начинается самое удивительное, я родился тогда, когда не должен был, ведь у мамы была тяжёлая работа на вредных условиях, однако, она смогла выносить и родить. И к тому же никто и никогда не говорил мне о том, кто был мой отец. Даже она сама отказывалась сообщить мне о нем, поэтому единственное, что я знаю про своего отца, это только то, что он был. А ещё то, что он исчез до моего рождения. Мы с мамой предпочитали не вспоминать его, а жить так, словно его никогда и не было, это удавалось неплохо. И хотя жили мы очень небогато, да и свободного времени имели немного, жизнь рабов не оставляет много свободы, жизнь наша текла мирно и дружно. Мама была прекрасным человеком, очень добрым, светлым и удивительно чистым. Несмотря на преклонные годы она смогла невозможное—сохранить непосредственную нежность и способность радоваться малому. Она была моим первым советчиком, главным защитником и самым лучшим другом. У меня просто сердце разрывалось, видя как она, совершенно обессилев, приходила под вечер в нашу маленькую хижину, сплетенную их веток сухостоя, растущего на скалах и облепленную снаружи глиной, чтобы не мёрзнуть холодными ночами. И как только я более менее подрос, то устроился в лавку Уотто, торговавшую запчастями для кораблей и другого транспорта и помогал ей по мере возможного. Вот тогда-то я и понял как дорого стоит содержание дома, даже такого маленького и бедного, как наш. Уотто был требовательным и тяжелым на руку, будучи жадным до денег, он не скупился на побои и взыскания, раздавая их щедрой рукой за малейшие провинности. Однако, были в таком положении и светлые моменты—возможность помочь матери и то, сколько всего интересного я узнавал. Например, разбирая детали, я вынужден был знать для чего нужна та или иная и как она работает. Вот так и началась моя любовь к технике. Но самым радостными моментами для меня бывали те, когда мне доверяли что-нибудь починить. Механизмы были для меня словно живые. Моё сердце билось быстрее, когда забарахливший мотор под моими руками начинал сыто урчать, словно говоря Спасибо. И к восьми годам я уже перечинил наверное всё, что только ломалось в доме и в лавке. Может быть, это странно, но мне каждый раз казалось, что сломанная вещь сама рассказывает мне, что с ней случилось и как её починить, ведь я всегда умудрялся сам догадываться о том, как это сделать, не обращаясь ни к кому за помощью. Однако, самое главное событие моей жизни случилось ровно за месяц до моего десятилетия. Дело в том, что за год до этого один заезжий торговец рассказал мне про Орден Джедаев, где он прежде служил пилотом. Я когда слушал его рассказы впервые, словно ощутил удар по голове. Вот именно то, что мне нужно—сделаться джедаем. Ведь это позволило бы мне помочь большему количеству людей, слабых и угнетенных. Только вот я не представлял как это сделать, сбежать с Татуина было нельзя, иначе активировался бы микрочип, который вживляли под кожу всем рабам и меня попросту разорвало бы на части. Мама знала о моем желании и больше того, понимала, что Орден дал бы мне больше, нежели она при своих скромных возможностях, однако, нам оставалось только смириться и ждать. Так продолжалось год, прежде, чем я попал сюда. Произошло это при странных обстоятельствах. Однажды вечером я увидел как мама довольно долго говорила с кем-то по общественному коммуникатору за плотно закрытой дверью будки. Я тогда удивился и спросил, с кем она разговаривала, но та смущенно произнесла, что это касается подарка на День рождения. На вопрос, что за подарок? Она лукаво подмигнула и ответила—узнаешь завтра. Потом глаза её стали отчего-то грустными. Она даже плакала ночью, хотя и сделала всё, чтобы я не знал этого. Я тогда подумал ещё почему подарок завтра, а сам День рождения только через месяц? Но все сомнения исчезли, когда следующим днём к нам пришли странные гости—двое мужчин, одетых с свободные светлые туники и тёмные плащи. Один был довольно пожилым, втором—почти юным и у обоих на поясе были прикреплены световые мечи. Я никогда не видел их вживую, но сразу понял, кто это такие. Мама пригласила их за стол и там оба начали задавать мне обычные вопросы о моей жизни и желаниях, а после обеда тот, который постарше, наедине спросил меня прямо, почему я хочу стать Джедаем? Я ответил то же, что и маме. Казалось, ему понравились мои суждения. Кончилось всё тем, что к вечеру было решено, что прямо сегодня джедаи заберут меня в храм и если получится, сделают учеником. Это было настоящее счастье, о большем я и мечтать не смел. Одно только омрачало радость—не было никакой возможности взять с собой маму, и нам невольно пришлось разлучиться. Тут я понял почему она плакала. Она знала, что должна будет отпустить меня на Корусант, чтобы дать мне лучшую жизнь, как всегда пожертвовав самым важным для себя—моим обществом. Нам было невероятно тяжело прощаться, у меня все последующие годы стояло перед глазами то, как я улетал с Татуина, а фигурка мамы, стоящей на песке, становилась всё меньше. Она махала вслед кораблю, пока тот не превратился в точку. Путь на Корусант был непростым, дорогой нас атаковали Ситхи, их как всегда было двое, но увидели мы только одного. Он был из расы забраков, его звали Дарт Мол. Тут нас ждало новое потрясение, этот самый ситх во время тяжёлого затяжного боя вонзил свой отвратительный красный посох в грудь моего спасителя. Того самого пожилого джедая, который и планировал стать моим учителем по прилету на Корусант. Я переживал это почти так же сильно, как разлуку с мамой. Однако, даже в последнюю секунду тот не забыл меня, поручив своему младшему товарищу. Им, как ты, наверно, уже поняла, был Оби-Ван. Он как смог утешил меня, хотя и сам был в глубоком горе, ведь Учитель являлся ему почти отцом. Когда мы прилетели, нас сразу позвали на Совет. Я весь сжался в комок, чувствуя на себе взгляды двенадцати Магистров. Все они казались мне в этот момент такими страшными и неприветливыми. Это было отчасти обосновано, ведь сначала многие были против принятия меня в Орден, утверждая, что возраст уже не тот, да и характер не совсем подходит. Но тут вступился Оби-Ван, сказав о последней воле своего учителя и Магистры смягчились, дав мне испытательный срок. — А спустя несколько лет началась Война Клонов? — спросила Асока хриплым от волнения голосом, история Энакина потрясла девушку до глубины души, казалось, даже дыхание замерло у неё в груди, когда она слушала эту историю и не найдя нужных слов, лишь обняла его покрепче и с неизъяснимой лаской погладила по волосам и лицу, выражая сочувствие и понимание. Скайуокер понял всё верно и обняв Асоку свободной рукой, прижался к её плечу и после этого заговорил снова: — Да, ты верно заметила. Война на самом деле началась ещё задолго до этого, но прежде лишь вспыхивала ввиде отдельных вооруженных восстаний на разных планетах, теперь же разгорелась не на шутку, охватив всю галактику. Меня взяли в бой примерно на пятый год этой войны, мне тогда едва исполнилось шестнадцать. На тот момент у Лорда Ситхов был уже другой ученик, прежнего Оби-Ван победил в честном бою, отвечая за смерть учителя. Новый был совершенно другим, чем тот, человеческой расы и очень пожилым. Имя его было Граф Дуку, бывший джедай. Возраст не был ему помехой, он сражался со всей яростью, присущей Ситхам. Оби-Ван довольно заметно уступал ему и в какой-то момент ему даже удалось его ранить, притом достаточно серьёзно—проткнул ему правую руку и правую ногу, а после, ударив его Силой о стену, разбил голову и сломал ребра справа. Тут бы мне отступить и вызвать подмогу из Храма, однако, вспомнив подвиг учителя при схватке с Молом, я, забыв про неопытность и не очень ещё большое умение, с криком бросился на Графа, выставив перед собой меч. Я недавно собрал его и очень гордился этим. Я уже предвкушал, что первым побеждённым мною будет такая крупная величина. Это затмилось мой разум и в следующую секунду я был жестоко наказан за свою дерзость. Правую руку чуть выше локтя обожгло огнём. И когда, я открыл глаза, зажмуренные от этой боли, то едва не упал—на месте руки был дымящийся обрубок, сама же она валялась неподалёку. А сам я тоже лежал, откинутый Силой на почти неподвижном теле учителя. Дуку уже не было. Оби-Ван был плох, он почти не приходил в сознание, а из поврежденных участков на его теле продолжала течь кровь. И не мешкая ни секунды, я взвалил его себе на плечи, хотя одной рукой это было непросто, и смог дойти до корабля. Поручив управление дроиду, я весь полет сидел возле учителя, поддерживая в нем жизнь при помощи Силы. Дальше я плохо помню что было. Только то, что нас доставили в медкорпус. Отчетливее запечатлелся мой разговор с целителем, когда она спросила, как быть с моей рукой. Мастер Че советовала сделать протез, так как времени прошло много и мою собственную руку восстановить скорее всего не удастся. Однако во мне снова взыграло упрямство и заявив, что я не желаю быть полудроидом, настоял на том, чтобы попробовать прирастить мою руку. — И это получилось? — поинтересовалась Асока, знавшая теперь историю таинственного шрама, по которому сейчас провела указательным пальцем. — Нет, не совсем — горько вздохнул Энакин — После серьезной и долгой операции руку удалось присоединить к телу, однако, прежней она так и не стала, она теперь немногим лучше протеза. Нервы прижились не до конца и рука на пятьдесят процентов потеряла чувствительность. Плюс ко всему, первый месяц меня мучали страшные боли, от которых я не мог бы нормально спать, если б не пил горстями сильные анальгетики. Но после всё более менее нормализовалось и как видишь, я снова в строю. Вот только напоминание о позоре, пережитом в ранней юности осталось со мной навеки. Я стараюсь не демонстрировать шрам без крайней нужды, но память не стирается легко. Не лучшим образом это сказалось и на моем характере. — Прости меня, я такая глупая — покаянно произнесла Асока, пряча лицо у него на груди, ей стало ещё более стыдно за свою грубость. — Ничего страшного, я и не думал сердиться на тебя — ответил Энакин, проводя рукой по одному из её леку, чтобы она вновь повернулась. Девушка ещё не знала, что впереди её ждёт самая драматическая честь повествования.