Visionen im Spiegel

Shimamiya Eiko — Higurashi No Naka Kuro Ni Radiant Records [Tooniegirl] — Higurashi No Naka Kuro Ni (rus) Kawai Kenji — Higurashi No Naka Kuro Ni main theme       Весна выдалась невиданно душной, и улицы небольшой, но обычно оживлённой деревни были пусты. Сухой воздух прорезался стрёкотом насекомых, редким звоном фуринов* и грубыми мужскими выкриками: подготовка к фестивалю была в самом разгаре.       Ацуши, пытаясь восстановить дыхание, заправила за ухо прядь светлых волос и крепко сжала мотыгу: девушка репетировала ритуальный танец не один день, но по-прежнему была недовольна результатом. При этом из года в год на самом фестивале танец выходил идеально, а репетиции всегда были провальными.       — Мистика какая-то, — пробурчала Ацуши и вновь приняла нужное положение.       Вдох, выдох и движение…       — Ацуши-чан, ты всё ещё здесь? — дверь в небольшую комнату распахнулась, и на пороге показался служитель храма. Он облокотился на стену и сложил руки на груди, из-за чего рукава его одежды задрались до локтей, обнажая перебинтованные предплечья. — В такую погоду танцевать в помещении самоубийственно.       «Как раз по Вашей части», — хотела было огрызнуться Ацуши, но не позволила себе этого: хоть у них со служителем и, как ей казалось, натянутые отношения, не стоило срывать на нём свою ярость. Вместо этого она улыбнулась и поклонилась:       — Благодарю за заботу обо мне, Дазай-сан.       — А кто же, если не я? — Дазай буквально пропел, но с места не сдвинулся. — Дай тебе волю, так ты будешь репетировать до смерти, якобы потому что результат неудовлетворительный. Прекрати быть такой неуверенной.       — Я постараюсь! — девушка и впрямь отложила в сторону мотыгу. Хорошо ещё, что на ней не было ритуального наряда, а то этот танец мог бы стать для неё последним. Ацуши повернулась было обратно к двери, но Дазая уже и след простыл.

***

      Деревня Хинамидзава, находящаяся в Окинаве*, не особо отличалась от других японских деревень: среднеразвитая инфраструктура, малое число молодежи и целый список местных мацури*, обеспечивающих доход из-за частых туристов. Разумеется, были и свои секреты, о которых из местных не знали разве что младенцы, но об этом старались особо не говорить: раскрытие подобных секретов сулило обрушение всей спокойной жизни деревни, так что зачем куда-то лезть, если живётся припеваючи?       Гин вздрогнула, услышав рядом с собой кашель: из-за весенней духоты её брату стало тяжелее дышать, и приступы болезни одолевали его с новой силой.       — Хуже? — обеспокоенно спросила она, борясь с желанием погладить брата по волосам, как когда-то в детстве. Но Рюноске, похоже, заметил мимолётное движение её руки и нахмурился.       — Если Накаджима и впрямь… — он снова закашлялся, — впрямь не напрасно торчит в своём храме, то могла бы хотя бы уговорить богов избавить нас от этой мерзкой погоды.       Младшая Акутагава отвела взгляд. В отличие от брата, она не чувствовала к жрице подобного пренебрежения. Все трое — брат и сестра Акутагава, Накаджима Ацуши — в детстве были нелюбимы взрослыми и терпели даже от посторонних не самые лучшие слова, а иногда и физические наказания. Но судьба сжалилась над ними, однако подарила совершенно разные роли: Акутагава попали под крыло семьи Мори, а Накаджима оказалась в храме, настоятельницей которого была её некогда отказавшаяся от дочери мать, так что положение Накаджимы не особо улучшилось. Однако вскоре настоятельница умерла, и тогда ещё совсем маленькой девочке пришлось занять её место.       — Я уверена, что Накаджима-сан делает всё, что в её силах.       Теперь Рюноске и Гин предпочитают не задевать из страха, а на Ацуши неожиданно для неё самой обрушились любовь и признание. Младшей Акутагаве было противно смотреть на эти радостные лица, а ещё противнее и больнее — на дрожащую юную настоятельницу, доселе почти не знающей чужой ласки. А вот Рюноске буквально возненавидел Ацуши, даже ни сколько из-за признания, сколько из-за того, что служащий в храме Дазай Осаму, буквально воспитавший их, теперь всё время уделял новой воспитаннице. Это было для него ударом, боль от которого, похоже, не утихнет в нём никогда.       — Мори-сан вчера просил нас зайти? — спросил Рюноске сестру. — Накахара-сан должен сегодня вернуться с задания.       Гин покачала головой, подняв ладонь, чтобы уложить обратно на футон вставшего было брата.       — Накахара-сан сам к нам придёт. Не беспокойся, всё готово для прихода гостей.       — Это не повод заставлять меня и дальше лежать, — огрызнулся Акутагава, тут же отведя глаза: характер у него не самый лучший, но грубить заботившейся о нём сестре было слишком. — Мы оба должны его встретить.       Едва он договорил, как шум за окном усилился, и к крикам работников добавились радостные возгласы. Накахара Чуя не заставил себя долго ждать, ещё и сам отворил дверь, стряхивая пыль с одежды, шляпы и даже рыжих волос.       — Ну, здравствуйте.       Оба Акутагава встали и поклонились, на что Чуя лишь недовольно цыкнул, тут же улыбнувшись.       — Я хоть старше и по рангу выше, но по приезде домой не хотел бы, чтобы меня встречали как неродного.       Накахара Чуя был одним из самых уважаемых людей в деревне, давним напарником Дазая-сана и просто хорошим человеком. По крайней мере, для Гин и Рюноске. Он был чуть ли не правой рукой Мори-сан, с которым, если верить слухам, его связывали дела не самого законного характера. Впрочем, и Акутагава не были невинным и прекрасно знали, откуда вернулся Накахара и что он сделал. Все трое, сейчас находившиеся в доме, были членами Мафии. Весьма необычно для маленькой деревни, но в городе их организация столкнулась бы с большим давлением, а лидерские качества Мори-сана позволяли ему даже отсюда контролировать множество людей. Воистину талантливый и опасный человек.       — Мы молились за Ваше благополучие, — Гин подняла голову и улыбнулась гостю.       — Даже настоятельница? — Чуя усмехнулся. — Готов поспорить, что этот идиот тоже молился, но за совершенно противоположное. Надо будет зайти в храм и обрадовать его, если он, конечно, не вымолил себе смерть.       Дазай и Накахара хоть и были когда-то напарниками, но терпеть друг друга не могли, из-за чего они даже в дуэте соперничали друг с другом. Даже в разговорах эта пара не называла друг друга по именам, а использовала прозвища. Никто не удивился, узнав о их распаде, но Осаму, к всеобщему удивлению, удалился в храм. Возможно, пытался найти себя в религии, но этого явно не случилось, так как он по-прежнему с завидным рвением предаваться любимому занятию: самоубийствам.       Чуя снял шляпу и обувь, после чего сел за столик. Он выглядел достаточно бледным и уставшим, будто бы больным. Но так было со всеми, кто покидал Хинамидзаву.       — Деревня готовится к фестивалю? — спросил мужчина усталым голосом и, не дожидаясь ответа, продолжил говорить. — Если и в этом году случится какая напасть, то к нам нагрянет полиция, чего допустить нельзя.       Он достал пачку сигарет и зажигалку, но, увидев недобрый огонёк в глазах Гин и всеми силами подавлявшего кашель Рюноске, убрал их на место.       — Вы не против, если я пройдусь по деревне?       — Босс просил Вас зайти, — ответила Гин, ясно давая понять, что если Накахара и сможет заняться своими делами, то явно не сейчас. Чуя едва заметно улыбнулся: он ещё помнил те времена, когда Акутагава боялась вообще что-то сказать в его присутствии. Разумеется, на миссиях она до сих пор редко когда что-то говорила, но, по крайней мере, в обществе близких людей срывала свою холодную маску. Мафия хоть и была организацией со своими правилами и структурой, однако верхушка держалась практически как семья.       — Не стоит беспокоиться, я обязательно являюсь к нему, — Чуя встал из-за столика. — Сходили бы погулять. У реки не так душно.       Он взял свои вещи, попрощался и вышел. Рюноске хмуро гипнотизировал дверь.       — Надо было его остановить.       — И что, мы бы силой его привели?       — Вполне.       У крыши тихо звенел фурин. Акутагава молчали.       — Пошли, — внезапно сказала девушка и протянула брату руку. — Не будем же мы здесь вечно сидеть.       Рюноске замер, но тоже протянул свою худую бледную руку.       Не такую уж плохую идею подкинул им Накахара-сан.

***

      Чуя неспешно двигался в сторону храма по непривычно пустой дорожке. Людей в Хинамидзаве никогда не было много, но такая тишина была необычной даже для небольшой деревушки. Может, дело было в жаре?       Хоть изначально Накахара и впрямь думал посетить Мори, но быстро отмёл эту идею: ничего срочного он сообщить не мог, а об успехе задания уже было известно. Мафиози думал навестить Озаки Коё — помощницу Мори и свою воспитательницу, — но той не оказалось дома. Попрощавшись со служанкой и в очередной раз поражаясь их наличию в нынешнее время, Он всё-таки направился в храм. Говорят, что это первое место, которое стоит посетить по возвращении домой, да и сам Чуя хоть и не верил в богов, но чувствовал там себя куда спокойнее.       Не дойдя до самого храма, Чуя увидел у тории молоденькую настоятельницу. Она внимательно разглядывала старые столбы, нахмурив брови.       — Почему Вы здесь стоите? Увидели птицу*?       Ацуши вздрогнула и отпрянула, а затем тихо и неловко рассмеялась.       — Хорошая шутка. Добро пожаловать, Накахара-сан.       Несмотря на погоду, она была в храмовом одеянии. Предназначенное для взрослой женщины, на девушке оно смотрелось пусть и хорошо, но при этом подчёркивало её худощавость. Хоть Ацуши и была в красных хакама*, весь образ напоминал скорее подготовленное к похоронам тело, чем жрицу. Это было жутко, и Чуя отвёл глаза. Похоже, девушка ждала от него каких-то слов, иначе зачем он пришёл в храм, но в голове было пусто.       Что-то его сюда просто потянуло.       — О, Чуя!       …А теперь настойчиво приказывало уйти. Уж кого, а Дазая видеть сейчас не хотелось совершенно. Тот улыбался, но так натянуто, что становилось мерзко.       Ацуши, очевидно, предчувствуя недоброе — на конфликты у неё всегда было некое чутьё — сделала пару шагов от Накахары.       — Спасибо за визит, мы будем рады видеть Вас…       Но Дазай уже шёл к ним, так что план по избеганию конфликта путём устранения Чуи из поля зрения храмовника провалился. Осаму, как и положено, поклонился Накаджиме, сверкнув глазами в сторону мафиози, намекая, что он должен сделать то же. Разумеется, служитель делал это несколько из большого уважения к Ацуши, сколько из желания поддеть Накахару. Тот скрипнул зубами, но тоже поклонился, после чего Дазай повернулся к девушке:       — Нам надо поговорить. Ты можешь оставить нас, Ацуши-чан?       По лицу «Ацуши-чан» было ясно, что она категорически против, однако Накаджима покорно ушла.       — Выглядишь потрёпанным, — с виду беззлобно усмехнулся Осаму, но тут же прищурился. — Что ты здесь забыл?       — Это деревенский храм, а не твоя собственность, — Чуя попытался съязвить, но голос звучал слишком устало для издёвки. Дазай это заметил, на мгновение нахмурился, но ничего не сказал. Он вообще странно реагировал, когда любой житель деревни жаловался на здоровье после поездок.       — Не слушай Ацуши-чан, ладно? Я ни в коем случае не хочу видеть тебя на завтрашнем празднике.       — Взаимно, но я обязан там присутствовать.       Накахаре показалось, что его внезапно оставили все силы, и он глубоко вдохнул в попытке унять головокружение. Никакого настроения цапаться с этим незадачливым и порядком надоевшим самоубийцей не было, как и причин оставаться здесь дальше.       — Иди к Анго.       Чуя обернулся и удивлённо взглянул на служителя. Тот уже давно даже не упомянал Анго в разговоре: когда-то они были друзьями, но сейчас для него Сакагучи Анго, деревенский врач, был чуть ли не врагом. Что же это за внезапная забота о здоровье мафиози? Прежде чем он что-то ответил, Дазай облокотился на столбы тории и потянулся.       — Надеюсь, на этом празднике погибну я! Не самая ужасная смерть, ещё и таинственная.       Прекрасно сменил тему разговора.       — Никакой таинственности: это либо секта, либо маньяк какой-нибудь. Поинтересуйся у наших бравых детективов, уже год вынюхивающих непонятно что.       Дазай рассмеялся, как-то слишком отчаянно и горько, хоть и выдавал это за веселье.       Этот идиот определённо что-то знал о пропажах людей на фестивале Ватанагаши. Возможно, он сам к ним был причастен, но не было никаких доказательств, кроме неподтверждённого мотива. Но если он действительно убийца, то Чуя с превеликим удовольствием придушит его собственными руками: из-за убийств в деревне ошиваются детективы, что настораживает Мори.       Ладно, он бы с радостью избавился от Дазая хоть сейчас, но не рядом с храмом. Только из-за суеверия Коё-сан, разумеется.       Осаму попытался ещё что-то сказать, наверняка из-за усталости маяться от безделья, но Накахара не слушал, направившись домой. Его пожирало плохое предчувствие.       «Точно из-за жары».       И так не вовремя вспомнилась настоятельница. В белом похоронном кимоно и кровавыми хакама.

***

      Вечер прошёл тихо. Приготовления были окончены, так что Хинамидзаве оставалось лишь дождаться утра, к счастью, не принёсшего ничего необычного или жуткого. Как только из-за горизонта показалось розовато-рыжее солнце, в деревне началась суета: люди восторженно обсуждали, что же будет сегодня вечером, носили еду и мелкие вещи для палаток на фестивале и готовили наряды, традиционные и не очень.       Ацуши ходила по комнате, нахмурившись и закусив губу. Перед фестивалем она всегда нервничала, не сколько от того, что не была уверена в своем выступлении, сколько из-за мучавшей её тревоги из-за ночи после праздника —если всё будет так, как во все прошлые разы, этот день ждёт катастрофа. Девушка сглотнула, чувствуя, как саднит пересохшая глотка, а по всему телу расползся вязкий страх, заставляя тонкие, в мозолях от мотыги пальцы дрожать.       — Ацуши-сама.       Накаджима вздрогнула от неожиданного голоса: одна из мико* отворила деревянную дверь, держа в руках свёрток.       — Я принесла Вам наряд для фестиваля, — произнесла девушка, поклонившись, от чего в свёртке что-то зазвенело. При мысли о переодевании у настоятельницы загудела голова. Надо больше часа стоять неподвижно, пока мико будут наряжать её и закалывать волосы.       За дверью постоянно слышались топот и смех: в отличие от гостей фестиваля, у служащих храма царила суматоха. И как может быть настолько шумно в месте, где живут-то настоятельница, четыре мико да один храмовник, своими обязанностями предпочитающий пренебрегать?       — Да успокойтесь вы там, наконец! — рявкнула Нацуки-сан, старшая из всех мико, когда из-за удара по двери уронила тяжёлую позолоченную заколку. — Ладно бы Дазай-кун пытался сюда войти, я бы поняла, но из-за чего же они там такой бедлам устроили?       — Думаете, им нужна причина? — поинтересовалась Хигучи, поправляя рукава ритуального хаори. Закончив, она сделала пару шагов назад и осмотрела Ацуши. —Каннуши-сама* очень красивая.       В отличие от Нацуки, Хигучи Ичиё лишь подрабатывала мико во время праздников, поэтому не жила в храме. Накаджима заметила, что та ещё давно присматривается к Акутагаве Рюноске, с которым её связывает основная работа, но девушка не спешила ни в чём ему признаваться. Может, Хигучи служила здесь, чтобы следить за настоятельницей, к которой наверняка ревнует Акутагаву, но она никогда не делала ей ничего дурного.       Ацуши охнула, когда Нацуки начала прикреплять заколку к её волосам, бурча что-то про «слишком короткие» и «как мальчишка». Накаджима чуть было не прыснула от такого, но сдержалась: это невежливо, да и сейчас любое движение закончится тем, что заколка оцарапает ей лоб.       — Теперь готово, — старшая мико всё-таки смогла заколоть волосы настоятельницы. — Но мы долго провозились: уже пора.       Действительно, в комнате можно было услышать звуки кото* с улицы. Их прервал стук, и дверь отворилась.       — Мы готовы, — весело оповестил Дазай.       — Ты-то к чему готов? — саркастично поинтересовалась Нацуки. — Не ты же танцуешь с этой здоровой мотыгой или кагура судзу* в неудобной одежде. Хотя… я бы с удовольствием посмотрела. В следующем году Дазай-кун будет танцевать!       Остальные мико тут же с восторгом защебетали, одна из них даже открыла коробочку с косметикой. На лице Осаму отразился ужас.       — Меня, кажется, мутит, — вдруг прошептала бледная Ацуши.       Дазай, на чьём лице по-прежнему отражалась паника, воспользовался заминкой и выбежал на улицу. Недовольные жрицы поспешили за ним, а с ними, хрипло дыша, вышла и Накаджима.       Кагура* не менялась из года в год: две мико танцевали с кагура судзу, повторяя движения за танцующей настоятельницей. В танце была важна синхронность движений и попадание в ритм, и всё это зависело сейчас от Ацуши: если она собьётся даже из-за банальной тяжести мотыги, мико не смогут попасть в такт следом за ней. Никто их за это не осудит, но девушка слишком ответственно относилась к своей роли, чтобы оплошать.       Всё происходило как в тумане. Перед Накаджимой не было ничего, кроме света огня, не было не единого звука, кроме кото и фуэ*. Она словно была рождена для этого танца, для молитвы о счастье богам, и все завороженно, не отводя глаз, следили за тремя танцующими фигурами, словно пришедших из старинных времён, оживающих лишь в старых, но хранимых традициях.       Кото обрывается, мико останавливаются, и настоятельница, не открывая глаз, делает удар мотыгой: она попала прямо на хлопок, уложенный в деревянную низкую коробку.       Кто-то зааплодировал, и за этим примером последовали остальные. Ацуши распахнула глаза и улыбнулась людям, продолжая мять хлопок.       Пока всё шло, как прежде.

***

      Церемония подходила к концу. Ацуши, отложив мотыгу, отщипнула от хлопка небольшой шарик и спустилась с помоста. После этого все гости тоже взяли по шарику и направились за Накаджимой к реке.       — Кто вообще придумал эту традицию? — поинтересовался Чуя у Коё, высматривающей кого-то в движущейся толпе. Женщина вздрогнула, поняв, что вопрос адресован ей, и ответила, повернувшись к Накахаре лицом:       — Кто знает уже. Традиция слишком старая, чтобы вспомнить, кто и почему ей следует. Однако это не мешает кое-кому всё выведывать.       Озаки с недовольным видом кивнула в сторону Ёсано Акико, врача, приехавшей в Хинамидзаву якобы практиковаться. Чуя прекрасно понимал чувства наставницы: у Ёсано был друг-детектив, которого она всё пыталась пригласить расследовать дело о пропажах людей. Вины Мафии в этом не было, но осторожность никогда не была лишней, да и об этом детективе ходили целые легенды.       Тут толпа остановилась, и Чуя от неожиданности едва не врезался в Огая Мори. Извинившись, он поправил свою шляпу и посмотрел по сторонам, находя знакомых. Но люди разошлись вдоль берегов реки, поэтому некоторые быстро исчезли из виду.       Время пускать «кораблики».       Ацуши, вопреки ожиданиям, не стала громко озвучивать молитву о спокойствии и счастья деревни, как делала каждый год. Вместо этого девушка, сжав свой «кораблик», начала что-то шептать, настолько тихо, что её заглушали даже стрекотавшие насекомые. Закончив, она поклонилась и пустила хлопковый шарик по воде.       В это мгновение все сразу заговорили, вслух озвучивая желания, просто переговариваясь, но тоже опуская в воду «кораблики». Церемониальная часть праздника подошла к концу, настало время для веселья. Все немедленно разошлись по группам, и только Ацуши неподвижно стояла на берегу, не отрывая взгляда от комочков хлопка, уносимых течением.       — Знаете, Накахара-сан.       Чуя, не успевший уйти, обернулся на глухой голос.       — В этом нет ничего глупого. Даже если праздник кажется ненужным пережитком прошлого, он дарит нам надежду на лучшее. Говоря свои желания, мы чувствуем себя способными сами их осуществить. А если это невозможно сделать силой человека, на помощь приходят боги.       — Но? — мафиози пытался уследить за мыслью настоятельницы. Он торопился, даже очень торопился, и выслушивание монолога жрицы в его планы совершенно не входило.       — Но, — кивнула девушка, по-прежнему смотря на реку — никто не догадывается, насколько слабы боги пред некоторыми вещами.       «То, чего не существует, не может быть слабым», — Накахара усмехнулся своим мыслям, однако последующие слова разом уничтожили в его голове всякое веселье в отношении жрицы.       — Боги мне никогда не помогут.       Ацуши наконец повернулась и, избегая смотреть на Чую, направилась к храму. Парень её окликнул, но она не среагировала.       В темноте её красные хакама походили на чёрную запёкшуюся кровь.

***

      Настоятельница шла в храм спокойно, без страха и паники. Она была готова встретить то, что её там ожидало. В конце концов, кому, как ни ей, с покорностью принимать судьбу?       Её никто не останавливал, лишь кланялись и тут же уходили по своим делам. Ни Акутагава не спешил одаривать убийственным взглядом, ни Хигучи не спешила в храм за ней, ни Дазай не пытался увести её к прихожанам. Позади лишь раздавался топот и извинения — похоже, Накахара прорывался сквозь толпу. Может, он посчитал, что она поддалась влиянию Дазая и хочет покончить с собой, иначе зачем так торопиться за ней?       Накаджима не заметила, как ускорила шаг. Ей, на самом деле, не хотелось никуда идти, но ещё меньше хотелось после такого душеизлияния говорить с Чуей. Она сама не понимала, что потянуло её за язык, но теперь её гложила вина. Если Накахара увидит…       А что он увидит?       Ацуши прошиб пот, и она перешла на бег. Сейчас или никогда, если не сию же секунду, то ей никогда не хватит сил уйти.       Буквально через минуту она уже забежала в храм, оставляя за сёдзи праздник, счастливых прихожан и разозлённого, выискивающего в толпе жрицу Чую. Получилось. Ацуши выдохнула и обратилась к кому-то в темноте?       — Вы уже здесь?       Ответа не последовало. Накаджима шагнула вперёд, и кто-то ударил её по затылку. От неожиданности девушка упала, вскрикнув, за что получила пощёчину.       — Неужто предвидела? — раздался незнакомый голос. — И ведь пришла, идиотка.       — Всё равно, предвидела или нет. У нас здесь другое дело.       Настоятельница не сопротивлялась, когда её волокли в одну из дальних комнат. Зачем противиться неизбежному?       Её убьют. Непременно убьют, иначе быть не может. Интересно только, как именно?       Ацуши толкнули в пыльную комнату, порвав хаори. Один из незнакомцев выругался.       — И что с ней делать? Просто дадим по голове?       Второй человек молчал. И тогда Накаджиме стало действительно страшно. Её не просто убьют, а уничтожат. Растерзают, изувечат, и никто не найдёт убийц. Их никогда не находят.       По шее текло что-то горячее и липкое, Похоже, ей разбили затылок. Девушка провела пальцами по влажным прядям и увидела черные пятна крови.       — Кёка-чан, — всхлипнула она. Незнакомцы рассмеялись: кого она в такой ситуации зовёт? А Ацуши продолжала шептать чьё-то имя, моля о том, чтобы это закончилось в одно мгновение, чтобы она оказалась не здесь, чтобы она не была такой дурой, решившийся на смерть.       Первый удар кулака с неприятным хлюпом угодил в нос. Жрица попыталась вдохнуть, но на неё обрушился новый удар. Лицо горело, из разбитых носа и губ текла кровь. С мерзкой усмешкой второй человек ударил её в грудь. Дыхание перехватило, тело пронзила боль, а кровь моментально залила горло. Ацуши закашлялась, инстинктивно протянув руки вперёд, и нащупала биту. Похоже, её просто забьют до смерти.       Били не целясь. Уже после нескольких ударов глаза застелила кровавая пелена, нервы словно долбило током. Накаджима задыхалась, сплёвывала кровавую слюну и снова принимала удары. Казалось что кости перекрошили в порошок, даже позвоночник, конечности будто протыкали огромными иглами. Больно, нестерпимо больно, но так обычно, так… ожидаемо.       Раздалось звяканье и лязг металла. Сверкнуло лезвие.       Теперь Ацуши кричала. Тихо, хрипло и рвано, давясь кровью и слизью. Ей даже не держали руки и ноги — какой прок от них, переломанных и перекрученных? — лишь, вспоров ткань кимоно, резали по живому. Обнажённые, уже не защищённые кожей органы щипало из-за воздуха, комната наполнилась запахом запёкшейся крови и желчи. Чужие ногти расцарапывали желудок, печень разрывалась ударами ножа, а спасительный болевой шок всё не приходил, лишь боль терзала каждые нерв и сосуд. Нещадно горели пальцы: кажется, были вырваны ногти, из-за было лишь больнее впиваться в пол, пытаясь не свихнуться. Один мужчина, замахнувшись битой, одним ударом сломал ребра, чьи осколки впились в измученный багровый комок, уже не похожий на сердце, а второй ножом распарывал колени, очевидно, решив вывернуть суставы. В ушах стоял звон, скрежет ножа по хрящу впивался в перепонки. Не было сил даже хрипеть, Ацуши могла лишь лежать, пуская в уголках губ кровавые пузыри, и ждать смерти.       Прошла, кажется, вечность, и ничего не менялось. Только когда вместо органов внутри девушки осталось лишь смердящее месиво, а кости превратились в склизкую кашу, Накаджима наконец отключилась. И в тот же момент её жизнь оборвали последним ударом биты по виску.       В комнате было тихо, с улицы не доносились голоса.       Комнату наполнили запах гнили, стрекот цикад и тихий плач.

***

      Двери храма были заперты всю ночь, никто не мог ни войти, ни покинуть его. Дазай и все четыре мико уже час стучали, но за стенами не было ни звука.       — Ацуши-чан никогда не запиралась, — испуганно тараторила Нацуки. Две другие мико, Момо и Аяко, испуганно прижимались к старшей жрице. Хигучи молчала, мучимая плохим предчувствием. Позади собравшихся раздались шаги: к ним поднимался по каменным ступеням Накахара Чуя.       — Она там? — спросил он, пытаясь отдышаться и игнорируя недовольно сопящего Дазая. Девушки молча кивнули, и тогда Чуя, в отличие от них, не особо мучимый совестью за порчу памятника архитектуры, просто выломал дверь. Пусть и с трудом.       В нос тут же ударила вонь. Такая сильная, что закружилась голова. Одну из мико, кажется, начало рвать: она испуганно выбежала их храма, зажав рот. Осаму, морщась, быстро прошёл к дальним комнатам, жестом приказав жрицам не двигаться.       Мужчины отворили сёдзи и отпрянули: в комнате жужжали мухи. Жирные чёрные насекомые облепили лежащее тело, до неузнаваемости изувеченное. Без ногтей, практически лишённое кожи, будто вывернутое наизнанку. В распоротом животе копошились личинки, переползая с одного органа на другой, с кожи на конечности, с груди на шею и лицо. Белое кимоно пропиталось кровью и желчью, отчего стало коричневым.       А распахнутые глаза так и не тронула муть. Они блестели, как у живого человека.       Вдох потонул в кашле. Горло ужасно саднило.       Сёдзи отворились во второй раз, и в комнату вошёл Акутагава, успевший при виде тела закрыть глаза Гин рукой. Ей не надо было ничего объяснять.       Раздался глухой стук: Дазай, рвано дыша, упал на пол. Акутагава зашёлся в кашле. Выпустив сестру из рук, зажимая рот окровавленными пальцами.       — Что за чертовщина? — изумлённо прохрипел Чуя: и его горло царапали приступы кашля. Пальцы сами собой потянулись к шее, вцепляясь в кожу, словно желая разорвать.       — Газ?       Рюноске вдруг прекратил кашлять: он задыхался. Гин испуганно потянулась к нему, но её тоже ослабил непонятно откуда взявшийся газ.       Их всех хотят убить. Хоть бы что-то сонное пустили, изверги.       В глазах как-то резко потемнело, и Накахара почувствовал слабость в ногах. Он прижался к стене, пытаясь удержать устойчивое положение, но у него этого не вышло. Глотку сжало, глаза закатились, изо рта потекла вязкая слюна. Чуя трясущимися руками утёр губы и посмотрел на остальных.       Они уже не шевелились.       Тело мафиози сотряс смех, прерывающийся хрипами. Нет, не такого конца он хотел.       Как же паршиво, что теперь выбора нет.