Притворись, прошу!

      В баре «Четыре рюмки», давно ставшем для нас вторым домом, было, как и положено, мрачно. Из музыкального автомата по всему залу растекался тихий плач рок-гитары, который уставшие от невзгод работяги проглатывали вместе с огненной водой. То там, то сям стучали по круглым столам бокалы, журчали хриплые беседы вполголоса, редкий кашель, шорох одежды. Казалось бы, это место должно непременно наводить тоску! — но для нас с Отисом «Четыре рюмки» всегда был, есть и будет глотком свежего воздуха, оазисом посреди раскаленной пустыни. Мы заняли свой обычный стол с высокими барными табуретами; на мягких диванах было излишне комфортно. Уют — зло, как и сытость, счастье, здравие… Все они порождают блаженную негу, нежелание думать и что-то менять. Нет, страдания куда продуктивнее, пусть и не возникает желание их переживать…       Не договариваясь с Отисом ни о чем, я направился к барной стойке за выпивкой. Он же остался за нашим столом: сел, склонился над ним, зажал голову обеими руками. Понимаю твое недоумение, дружище… Мы действительно решили сделать это?.. Я попросил у бармена что-то покрепче, чем наше с Отисом традиционное алко-меню, даже не посмотрел на протянутые мне два рокса и темную бутыль. Рассчитываться сейчас мне не нужно было: у нас с Отисом открыт в этом заведении общий счет, по которому мы платим в конце каждого месяца. Удобная система, надо только избегать глубоких размышлений об алкоголизме…       Я вернулся к Отису с устойчивым ощущением, что перепутал столик — настолько интенсивна была его аура отторжения нашей странной новой реальности. Пока я расстегивал куртку, Отис разлил выпивку по стаканам и поставил бутылку рядом с собой: не спорю, ему она нужнее — только для этого сегодня мы ведь сюда и пришли. По пути в «Четыре рюмки» мы угрюмо молчали, и хотя атмосфера была все такой же неловкой, я томился от предвкушения. Ныне от этого чувства не осталось ни капли. Меня упорно преследовало предчувствие, что мы с Отисом планируем совершить самую огромную ошибку за все годы знакомства, и я пил как не в себя, стараясь заткнуть интуицию или мандраж. В голову лезло представление того, как для Отиса выглядит сегодняшний вечер: пить-пить-пить, пока человек напротив не начнет казаться всецело привлекательным… Я гордец, у меня большое самомнение, и такой подход по отношению ко мне не может не ранить! Мы не говорили друг другу ни слова, опрокидывали потихоньку рокс за роксом, а внутри у меня кипели, поднимаясь, обида и злоба. Время от времени мне приходилось проводить пальцами по лицу, чтобы понять, не гляжу ли я на Отиса с ненавистью — которую он все равно бы не смог заметить, потому как смотрел в стол. Два осужденных, ждущих эшафота на рассвете…       Получив четвертую порцию пойла, я осознал, что не один Отис должен отслеживать свою кондицию. Его свободная рука лежала на темной полировке — я не мог оторвать от нее взгляда. Точно так же, как и не мог вообразить уместность следующего: вот я позволяю своим пальцам медленно добраться до расслабленной кисти Отиса, коснуться его кожи, накрыть его руку своей… Эта фантазия виделась странной и неуместной! Если даже такую мелочь я не могу себе позволить, то как я дальше сумею зайти?! Какой-то дурдом…       Входная дверь громко распахнулась, и в бар ворвалась излишне веселая пара мужчин. Их громоподобный гогот разбавлял пронизанный благодатной тоской воздух, отчего всем присутствующим становилось не по себе. Гости являлись таковыми не только для данного заведения, но и для нашего города, если судить по спортивным нашивкам на их блекло-бордовых толстовках. Тот, что был выше и шире, поправил кепку толстовке в тон и присвистнул, заметив помощницу бармена. Худенькая студентка колледжа с коротким хвостом пшеничных волос сперва смутилась, поддалась секундному испугу, но все же вскарабкалась на горную тропу профессионализма: на этой работе необходимо приветливо улыбаться — или мой посуду в соседней каморке, за что и зарплата будет, соответственно, меньше.       — Чего желаете? — осторожно спросила она, когда новые клиенты заняли табуреты за стойкой.       — Тебя, цыпа, в качестве закуски к пиву. Сколько сможешь простоять на коленях?       Девушка выдавила полуулыбку в ответ на эту грязь, довольные посетители переглянулись, смеясь, и швырнули измятые купюры на стойку.       — Налей чисто здешнего пива — и себе чего-нибудь.       — Мне запрещено пить на работе, — пожала плечами она, по очереди наполняя светлым пивом стеклянные кружки.       — Да ладно, — хмыкнул второй. Его короткие толстые пальцы прошлись по жесткой рыжей щетине, полный вожделения взгляд — по талии и бедрам обреченной на эту беседу. — У нас бармены всегда пьют с клиентами! Иначе как душевный разговор поддерживать, м?       Девушка растерялась, с застывшей восковой улыбкой поставила перед посетителями пиво. Рука первого проблемного клиента сцепилась вокруг ее запястья — студентка поморщилась от боли:       — Мне нужно работать, отпустите, пожалуйста…       — Господа… — громко, но без каких-либо усилий обратился к ним бармен.       Ему было лет уже под шестьдесят. Щедро покрытые сединой волосы держались на затылке в конском хвосте; овальное лицо, обтянутое тонкой серой кожей, было ценно лишь глазами, мудрыми, сдержанными и выразительными. Белая футболка да черный драный жилет не обтягивали мышцы — напугать внешним видом он бы не смог, а достучаться впечатляюще разумными речами до подобных скотов — и подавно…       — …у нас не принято дотрагиваться до персонала. Ведите себя прилично, или я попрошу Вас сейчас же уйти. — Оперевшись ладонями на полировку, бармен пристально взирал на наглых приезжих. Мощные челюсти того, кто носил кепку, двигались из стороны в сторону, как будто он перемалывал хрящи или мелкие кости. — Руку уберите от стажерки.       Мы с Отисом, все это время силящиеся чуть-чуть протрезветь и включиться в происходящее, развернулись к барной стойке вполоборота. Не мы одни напряглись, почувствовав кожей приближение грозовых ветров: глаза всех присутствующих устремились на пару у стойки. «Четыре рюмки» — общий дом для всех нас, гадить здесь непозволительно. Я понятия не имею, как эту милую девчушку зовут, однако, раз работает тут, она автоматически мне больше не чужая, как и бармен, имя которого я спрашивал за минувшее десятилетие несколько раз, но был слишком пьян, чтобы его наконец-то запомнить! — а задавать вопрос: «Как тебя зовут, говоришь?..» слишком часто не стоит… Оттого для меня он — «старик», а она — «ах да, та девчонка из-за барной стойки…»       Этим вечером в бар не спешили молодые завсегдатаи, так что мы с Отисом, как самые «зеленые», по негласному кодексу становились надеждой и защитой заведения. Потому временно мы притормозили с выпивкой и попытались вернуть здравость мышления: не похоже, что эти туристы готовы вести себя по-людски или по доброй воле покинуть «Четыре рюмки», без криков и драк. Значит, нам пригодятся сила, скорость, точность, смекалка — а под градусом они далеко не всегда работают исправно.       Пальцы на девичьем запястье разжались, на коже остался яркий красный след. Студентка держалась из последних сил, но по ее лицу было видно, что бедняжка вот-вот расплачется от досады и боли. Она поторопилась скрыться за внутренней дверью, придерживая, очевидно, травмированное запястье второй рукой. Проклятие, серьезно?.. И после этого старик позволит этим мудакам остаться здесь на кружку пива?.. По пылающему напряжением взгляду Отиса я понял, что он, как и всегда, разделяет мое негодование. Однако делать что-либо, исходя из личных «А я так хочу!», было нельзя: этот бар принадлежит не нам, мы не знаем законов, по которым все здесь работает, не знаем, какие наши действия могут доставить старику серьезные проблемы. А навредить этому месту — последнее, чего мы хотим.       Но старик промолчал. Смутьяны пили. Кепка не спускал глаз с сурового бармена, так же как и тот с него. Второй скандалист притянул к себе миску с орешками, по-хамски рассыпал по стойке половину, ныряя сарделечными пальцами на самое дно. Стук закуски по полировке для меня был сродни барабанной дроби, предвещающей бравый залп — о, как же я хотел бы «спустить курок»! Отису ожидание давалось куда легче — всегда было так. В отличие от меня, он просто сидел и не был похож на собаку, еле сдерживающуюся в последние секунды перед началом забега. Этому месту и людям, которых встречал здесь всегда, я искренне желал только счастья и отсутствия бед, но в глубине души в тот момент я надеялся, что два негодяя натворят бед; чтобы старик дал карт-бланш; чтобы я мог уже начистить наглецам рыла!       — А пиво-то говеное, — пихнул от себя почти опустевшую кружку Кепка. — Моча на вкус и то лучше.       Он криво ухмылялся, уверенный, что смог оставить грязный след подошвы на гордости бармена. Пока старик не разомкнул губы:       — Ну, что поделать, «на вкус и цвет». Каждый пьет то, что ему больше нравится. В нашем городе люди любят это пиво, а что нравится тебе подобным — ты уже озвучил.       Несколько последующих секунд я практически слышал шум модема, исходящий из-под кепки. Второй понял ответ старика куда быстрее: стоило бармену замолчать, как тот вмиг перестал чесать щетину, а орешек к пиву замер у его лица.       — Ты что, нарываешься? — опешил Кепка. Он встал с табурета со скрипом — мы с Отисом тоже оторвали задницы от сидений.       — Вот как все будет, господа, — с монашеским спокойствием произнес старик. — Все в этом баре видели и слышали, как вы грубили моей стажерке, после схватили ее, напугали и причинили боль. Я на словах попытался вас урезонить, но вы прислушиваться не стали. Молодые люди за вашими спинами, — кивнул он в нашу сторону («молодой человек» — давненько меня так не называли, приятно!), — выполнили роль охраны заведения и выбросили вас вон, а все присутствующие были свидетелями того, что покидали вы «Четыре рюмки» без единой царапинки. Все это — чистейшая правда — в том случае, если вы решите после подавать на меня или на них в суд.       — Мы что, похожи на слюнтяев, плачущихся толпе юристов? «Ой, мамочки, в вонючем баре меня обидели!» — съерничал Кепка. Его приятель лишь кивал головой и морщил нос, который до этого момента ломали по меньшей мере два раза. — Если нужно отделать этих двух доходяг — окей, потребуется меньше минуты! Но когда мы превратим их в отбивные, вся заказанная нами выпивка, пока мы не уйдем из этого клоповника, будет за счет заведения! По рукам?       — По рукам, — кивнул старик, но руки, понятное дело, собеседнику не подал. — Только в баре драки запрещены. Прошу.       Его костлявый суставчатый палец указал на красную дверь, ведущую во внутренний двор.       …Я увидел призрак. Живой отголосок прошлого… Тот я, что был моложе меня нынешнего на целых десять лет, приближался к этой двери спиной и отпускал колкости в сторону следующего за мной незнакомца. Его не менее молодая спутница поглаживала средних размеров живот, пальцами другой руки сжимала бокал апельсинового сока.       — Милый, не надо! Оставь ты этого идиота, плюнь!       — Да, милый, — по-детски передразнил я, открывая дверь плечом, — послушал бы ты свою девушку!       — Она мне не девушка, — железно сказал мой противник и вышел через не успевшую захлопнуться дверь ко мне, в залитый дождевой водой двор. — Она мне жена. А ты сейчас получишь, готовься…       …И я получил! И Отис тоже. Мы отделали друг друга от души! Дрались до тех пор, пока невесть откуда взявшаяся злость друг на друга не сменилась, по сути, беспричинным смехом. В тот вечер я рассказывал, ничуть не стесняясь, очень пошлые, грубые, сексистские шутки своим университетским друзьям, имен и лиц которых нынче и не вспомню; Отис попросил меня закрыть рот или проглотить язык — «чтобы никогда больше не пытать людей своей непроходимой тупостью», на что я, понятное дело, немножко рассердился. Будь Отис в баре один, он бы, элементарно, игнорировал меня, но вместе с ним была Сара — во многом еще невинная девчонка, беременная, эмоционально нестабильная. Выходит, не будь его отношений с Сарой, мы бы и не познакомились вовсе?..       Первыми во двор вышли наши враги на сегодняшний вечер. Мы с Отисом предпочли идти позади них, потому как были уверены только в том, что сами будем драться по чести; как эти два увальня себя поведут — та еще загадка! Подставляться же под подлый, крысиный удар по затылку не хотелось.       Снаружи было темно; не припомню, чтобы я видел этот двор освещенным солнечным светом: днем мы работаем, а не хлещем вискарь. Сияние единственного фонаря, уныло помигивающего над красной металлической дверью, — вот мое солнце! Две потертые кирпичные стены были заставлены мусорными баками, через трехметровую ржавую сетку справа от нас был виден кусочек улицы: бликующая сырая дорога и проносящиеся мимо такси. Я застегнул куртку — лишний слой одежды только защитит внутренние органы. Выложил на ближайший мусорный бак ключи: не хватало еще, чтобы особенно меткий удар вогнал мне ключ от квартиры через бок прямо в желудок.       — Прохладненько? — улыбнулся Отис, аккуратно укладывая свою куртку на стальную крышку и быстро снимая рубашку.       — А ты решил выпендриться, — закатил я глаза.       — Сорочка дорогая, а кровь не отстирывается.       Боже, у нас такие разные приоритеты… Это потому что он — семейный человек? Или потому что он — зануда?       Когда все ценное и для нас, и для наших противников расположилось поверх закрытых мусорных баков, мы вчетвером сошлись в центре двора. Кепка достался мне (правда, головной убор он все-таки снял), рыжий, соответственно, Отису. Не было никакого сигнала — это не спортивный поединок. Драка началась в тот момент, когда Отис выставил блок и тем самым защитил корпус от довольно мощной атаки. В школе Отис всерьез занимался боксом, в нем это есть — умение выжидать подходящий момент и думать, не отключаясь. Мне же подобного не дано! Я силен, когда бурлят эмоции, когда в венах бушует адреналин! Я не знаю способа «встряхнуться» лучше, чем упрямо переть вперед! Оттолкнувшись от мокрого асфальта, я врезался плечом Кепке в живот и повалил его наземь. Мы вцепились в руки друг друга, рычали как дикие звери! Он едва не разбил мне нос головой — я увернулся за счет чистой удачи и слабо двинул его локтем в грудь, после чего сразу же поднялся. Это всего лишь драка за баром, ее итогами должны быть легкие побои, а не инвалидность и смерть.       Справа Отис справлялся прекрасно. На моих глазах он отвесил рыжему два удара: в живот и по печени. Его движения были строги и прицельны, он тратил ровно столько энергии, сколько и требовалось, относился к ней как к ресурсу, способному иссякнуть в самый неподходящий момент. Каждый его мускул был напряжен, майка стискивала грудь… Я позволил себе недопустимое в драке — я отвлекся, и наказанием мне стал удар в ухо. Крутанувшись кругом, я дезориентированно уселся на асфальт, поднял правую руку и показал Кепке указательный палец. Мою немую просьбу «Дай мне минутку!» он не только понял, но и уважил. Его хриплый смешок пробился сквозь тонну высокотонального писка, как тяжелый снег, опадающего мне на темя. Нервирующий звук не пропадал; я поднялся, преодолевая головокружение. Двор качался, словно корабль на волнах. Кепка глядел на меня из-под насмешливо приподнятых бровей: надо думать, я тоже качаюсь, несмотря на усилия стоять как ни в чем не бывало. Справа Отис приглушенно рыкнул — я хотел посмотреть, в чем там дело, но, точно наученный кнутом пес, вспомнил удар, почти нокаутировавший меня, и вернул фокус на Кепку.       Ну вот, шкала ненависти была пуста. Дезориентация вмиг обнулила всю накопленную ярость. Быть может, пора отойти от привычной системы и попробовать зайти с другой стороны?.. Я встал в защитную стойку, криво-косо сворованную у Отиса. Раз животной агрессии в достаточном количестве мне не накопить, позаимствую у лучшего друга немного холодного расчета.       Кепка бросил на меня очередной издевательский взгляд, мол, ты что, серьезно, хочешь продолжать, когда на своих двоих еле можешь держаться? Я встряхнул головой (двор сделал сальто в последний раз) и кивнул. Он надменно хрустнул пальцами в показательной разминке, не сомневался ни на секунду в своем превосходстве! Краем глаза он следил все это время за стычкой товарища и Отиса, мою стойку он узнал. Он планировал в самом прямом смысле намять мне бока, пока я буду защищать голову, да только я — не Отис. Я не могу быть расчетливым и разумным! Я непредсказуем даже для самого себя. Когда-нибудь это может меня погубить, но в данный момент именно неспособность думать и действовать здраво стала моим верным оружием. Ударяя меня в правый бок, Кепка ждал, что я увязну в собственной защите, и это ошибочное мнение стоило ему носа и губ — я треснул его головой. Ну а что?! Он первый хотел провернуть этот трюк! Да, некрасиво поступил, но кого это волнует?! Он обидел ту… ту… ту девчонку за барной стойкой!.. Ладно, разумеется, дело было не столько в ней, сколько во мне: я все еще был зол на Отиса за то, что от него совершенно не зависит, а по причине этого гневался и на самого себя, ведь какой сволочью нужно быть, чтобы ненавидеть кого-то из-за разницы во вкусах? Отис… не хочет меня так, как я хочу его… и ничего с этим ни он, ни я поделать не можем… Вот только легче мне от этого отнюдь не становится…       Боль в печени от пропущенного удара я заслужил. Это Карма! Я поступил плохо: подлые приемчики противника не оправдывают тебя, если и ты к ним прибегаешь. Кепка стоял на коленях, тщетно зажимал нос с опущенной при этом головой. Я согнулся в три погибели и держался за лающую печень. Справа от меня бой тоже подходил к концу. Рыжий тяжело дышал — боль в ребрах медленно сводила его с ума. Отис стоял непоколебимо, пусть и не был таким уж несокрушимым, каким старался себя показать: правая скула у него болезненно покраснела, нижняя губа была разбита, и крупная капля крови с нее прочертила алую линию до подбородка.       — Чем мы вообще занимаемся? — спросил Отис у рыжего так, будто все это время был на его стороне. — Это разве того стоит? Напиться можно и в другом месте, получше, чем «Четыре рюмки».       — И то верно, — просипел Кепка, наконец-то, додумавшийся встать и задрать голову. Кровь, раскрашивающая его короткую бороду, поумерила пыл, но полностью останавливаться еще не хотела. Я испытывал гордость, любуясь ею, но и приливы стыда…       Нас с Отисом красочно посылали, пока Кепка и рыжий забирали свои вещи с мусорных баков, однако то были просто слова — слова проигравших. И всем четверым это было известно… За нашими спинами хлопнула дверь. Отис только тогда расслабился и опустил кулаки. Я был бы рад, если бы его примеру последовала моя печень, но нет, старушка мстила, похоже, за каждый сегодняшний рокс, причем с тройной силой.       — Как ты? — Отис подошел ко мне ближе, протянул руки к телу, как если бы обладал тайным даром лечения или моя печень пускала кровавые фонтаны наружу. Как ни странно, от тепла его ладони мне стало заметно лучше. Охая, я разогнулся, оперся левой рукой на его плечо — и замер в несчастных шести дюймах от него.       Дул прогоняющий нас с улицы ветер, невесомо гулял по коже и волосам, но Отису не было холодно, как, естественно, и мне — идиоту в куртке… Плечо Отиса было раскаленным. Я обманывал себя, мысленно повторяя, что веду пальцами по его шее с целью проверить, везде ли он похож на нагревшийся на солнцепеке камень. Правда в том, что мне было невообразимо приятно дотрагиваться до его кожи, чувствовать под пальцами учащающийся пульс, смотреть на отчасти растерянное лицо, воображать, как слизываю каплю крови с его подбородка — вверх, к самым губам… Ладонь Отиса надежно вжималась в мою засыпающую печень, моя касалась большим пальцем уже его щеки и побитой скулы. Это было сродни танцу… без движений, без музыки, но с характерным глубоким интимным единением…       — Тебе все еще нужно пить? — задал я вопрос, не подумав, какое ужасающее количество возможных ответов на него может меня убить…       — А тебе — нет? — Своим намеком Отис попал в самое яблочко: что-что, а сей момент я не отказался бы выпить. Причем я и представить не мог, с каким настроением буду пить! Радостный по поводу нашей совместной победы? Опечаленный личной трусостью?.. Вот же он, буквально в твоих объятиях, даже руку протягивать не надо — она уже там, где надо!.. Но действовать без накала страстей и с остывшим алкоголем в крови было… страшно…       Мы вернулись в «Четыре рюмки», не забыв забрать с мусорных ящиков свое добро. Старик встретил нас как героев, вручил бутылку довольно дешевого, но вкусного (да еще и бесплатного) виски вместо медалей. На десерт бармен назвал нас «мальчиками», хваля: обожаю стариков — рядом с ними всегда можно почувствовать ускользающую молодость…       Оставаться в баре не было желания — он напоминал о стремлении напиться и причине, руководившей нами… В такси, еще до начала поездки, Отис присосался к бутылке, поэтому я назвал таксисту свой адрес. Претензий со стороны булькнувшего виски не последовало. Радио заполнило салон знакомой песней, ее слова нас зацепили пуще зажигательного ритма. В один момент мы тихонько подпевали, по очереди отхлебывая с горла, а в следующий — уже вовсю орали в один голос:

— «And I've been taking care of business… every day! Takin' care of business… every way! I've been takin' care of business! It's all mine! Takin' care of business and working overtime!»

      Чем больше мы пили на голодный желудок, тем более поразительной становилась высказанная Отисом идея открыть собственный бизнес. Мы проходились по каждой строке текста просочившейся в извилины песни, осуждая ведомый образ жизни и мечтая о лучшей доле, профессиональной свободе! Мы не думали о том, в чем свой бизнес будет заключаться, что мы вообще умеем делать, помимо работы в компании, но дело было не в этом! Как и любая пьяная бредня, эта была далека от по-настоящему значимых и разумных вопросов.       По прибытии я был настолько поддатый, что на полном серьезе рассуждал, что окажет наиболее благотворный эффект на ушибленную скулу Отиса: замороженный горох или замороженная морковка. Отис был не менее пьян, иначе бы не отвечал. В результате мы остановились на моркови, так как от нее становится зрение лучше. От прикладывания к коже. Через пакет. Нас ничего не смущало! В верхней одежде Отис полусонно привалился к косяку моей спальни, я стоял перед ним, прижимая ледяную морковную стружку к голой коже, без необходимой тряпочной прослойки.       — Я уже не чувствую лица, по-моему… — проговорил Отис, и я отнял от его кожи пакет.       — И насколько не чувствуешь?..       — Откуда ж я знаю…       — Это чувствуешь? — Без задней мысли я лизнул его припухшую скулу — как кусок льда положил на язык.       — Не особо…       — А так?..       Пакет хрустнул, обрушившись на пол. Отис пятился в моих объятиях, но рук с его спины и талии я не убирал. Запах его одеколона пьянил куда сильнее виски. Я намертво припал губами к шее Отиса, решившись оставить засос: я нуждался в материальном доказательстве того, что на шаг приблизился к нему. Из карманов его куртки высыпалась мелочь, громко звякнули о пол ключи; мы плюхнулись на застеленную кровать, тяжело дышащие в тишине и темноте.       — У меня… от твоих поцелуев все упало… — услышал я и выпрямил руки.       — Вот такое говорить — вообще скотство с твоей стороны!       Отис поморщился, начал судорожные поиски связи между своими и моими словами. Он наткнулся на искомое на потолке, поморщился вновь, расхохотался:       — Да нет же! Ключи упали! Кэм!..       Он смеялся так чисто, от души, что я, завороженный, опустился боком на постель. Я не мог напиться этим смехом… Когда стал зависимым от него?.. Уж не десять ли лет назад?..       — Но, — многозначительно добавил Отис, — доля правды в этом есть!.. Я так надрался, что навряд ли у меня сможет встать… Это мы с Сарой уже проходили после наших с тобой попоек…       — Ну, так-то… стояк нужен только одному из нас…       Отис повернул ко мне недовольное лицо, и понял я: ничего он не пьян…       — Ладно, пусть это будет шутка, — пожал плечами я, пораженчески переворачиваясь на спину. Отис поежился, покрутился с плотно опущенными веками и замер в позе засыпающего в транспорте пассажира. — Не хочешь скинуть куртку… разуться перед сном?..       — Хочу, чтобы губа не опухала… завтра на работу…       — Возьми отгул. Я вот возьму.       — Ты способен работать и при этом презентабельно выглядеть, — улыбчиво выдохнул Отис.       — Говоришь как начальник?       — Говорю как… просто человек…       Он облизал разбитую губу, чем окончательно приковал мое внимание. Я дотянулся до подушки, насильно утрамбовал ее под затылок Отиса и полусидя склонился над ним.       Отис спал. Не притворялся. Сегодняшний день его измотал, как и предыдущая неделя наигранного игнора. Вдобавок на его плечи сваливается больше ответственности и работы, а я ничем не облегчаю его ношу, наоборот, накидываю сверху новых проблем…       Его кисти покоились на покрывале ладонями вверх. Мои глаза ошпарил золотой блеск: кольцо, гордо занявшее безымянный палец, определенно, было недавно начищено. Почему он не снял его, если грядет неминуемый развод? Если знает обо всех изменах Сары?..       …Если неравнодушен ко мне…       Нерешительно моя прохладная ладонь накрыла его теплую грубую руку. В груди адреналин ударил по басам, мои пальцы дрогнули, но ничего не изменилось: моя рука осталась там, где была, и Отис не проснулся… Я сидел чуть меньше часа, возвышаясь над ним и перебирая его пальцы своими. Ощущения были не похожи ни на что другое. Я не держал руку Отиса так, когда пожимал ее или когда давал ему пять — а ведь только в этих случаях я и дотрагивался до его кистей. Мы вообще очень редко касались друг друга, тем более без одежды. Подобное получало ярлык «слишком по-гейски» — а теперь, смотри-ка, как все обернулось…       Слипались глаза, вспоминала о недавнем ударе печень. Мне требовалось скорее заснуть, дабы проспать всю боль, и я откинулся на постель, отодвинувшись от руки Отиса. Я жевал губы, ворочался, как на горохе, в итоге не выдержал и пробубнил:       — Спокойной ночи… — Получилось быстро, невнятно, я сам не понял, что сказал!..       — Спокойной… Кэм…