Притворись, прошу!

      Удивительно большие, просто громадные темные выразительные глаза Рины сковывали меня пустотой собственных мыслей. Сидя на скамейке недалеко от ее школы, мы сверлили друг друга любопытно-неловкими взглядами; наверняка, Рина тоже в этот момент прикидывала, чего можно от меня ожидать и как же нам скрасить предстоящие часы, чтобы не умереть от волнения и скуки.       Я боялся вести ее домой… Вне бетонных стен весь мир был у наших ног, любые вариации совместного времяпрепровождения, которые почему-то отказывались формулироваться в моей голове… Но дома мы оказались бы заперты друг с другом. Без ответственных взрослых (я-то уж точно не в счет). И мне пришлось бы, вероятно, о чем-то с ней говорить, а это куда сложнее, чем играть в войнушку: в последнем я был ас в младшие годы! Разговаривать же с детьми меня никто не учил, и практики таковой у меня не было.       Ветер шумел над нашими головами — или, быть может, только в моей пустой голове. Трава на газонах вокруг шелестела, куст за моей спиной царапал мне шею голой веткой.       — Чем бы тебе хотелось заняться? — попытался я облегчить свое положение.       — Я не знаю, — пожала плечами Рина, болтая обутыми в лакированные школьные туфли ногами.       — А что вы с Отисом или Сарой делаете обычно после школы?..       — Едим.       В подтверждение ее слов забурчал детский желудок. На мое предложение пойти в ближайший фастфуд-ресторан, являющийся на самом деле дорогой забегаловкой, Рина ответила восторженным согласием, после чего сдержанно, с неуместной взрослостью добавила, что ее туда водят всегда. Я должен был заподозрить ложь в ее утверждении, ведь оказавшись перед прилавком, Рина никак не могла определиться, что же мне ей купить, панически блуждала глазами по разноцветными картинкам вверху. Она опасалась пробовать новое, а ничего известного ей в меню не было, потому что Отис и Сара, как выяснилось позже, не позволяют дочери посещать такие места. Протянув маленькой лгунье руку помощи, я предложил ей заказать бургер; симпатичная девушка за кассой закивала красным козырьком, натянутым поверх темных волос: «Это очень вкусно, тебе обязательно понравится!» — заверила она Рину, и девочка сдалась.       — Тогда пять бургеров, — с псевдоуверенностью сказала она, и мы с девушкой удивленно переглянулись.       — Ты уверена?.. — уточнил я.       — Ой, если это слишком дорого, то не надо! — опомнилась Рина.       — Да нет же, дело совсем не в деньгах. Но заказав пять бургеров, ты должна будешь все пять съесть.       — Я понимаю — потому и заказываю.       — Они очень большие… — тихо произнесла девушка, глядя на Рину сверху вниз из-за кассового аппарата.       — Я тоже большая!       Последнюю фразу Рины можно было с легкостью оспорить: хрупкая и невысокая, на моем фоне она смотрелась куклой! «Но раз уж Отис и Сара водят ее сюда, она знает, о чем говорит!» — поспешно рассудил я и заплатил за две газировки и семь бургеров. Гордо Рина вела меня, держащего пластиковый поднос, на второй этаж по широкой лестнице. Всеми силами она делала вид, что чувствует в этом заведении себя как дома, однако случайно свернула в туалет и, притворно бурча под нос: «Нет, я же буду в обертке бургеры держать, значит, руки можно не мыть…», шмыгнула обратно, за мной. Мы заняли столик у необъятного окна, уселись на высокие стулья (Рина — с горем пополам из-за небольшого роста) и в немом восхищении посмотрели на улицу под нами. Рина была поражена тем, как же высоко мы сидели, а я — как же близко к земле, ведь привык жить и работать в многоэтажках. Было забавно наблюдать за мельтешащими по тротуару людьми, устающими от забот, пока мы в райской прохладе шумно пьем газировку через толстые трубочки и шуршим обертками от бургеров.       К слову, первый свой бургер Рина распотрошила, словно тренировалась его оперировать. Именно в тот момент я, тугодум, догадался, что с фастфудом девочка столкнулась впервые: ее глаза горели от любопытства, а пальцы разъединяли булку с кунжутом, котлету, перемазанные в кетчупе соленые огурцы; хорошо, что нам дали целую стопку салфеток, иначе Рина выглядела бы как кровожадный убийца, перемазанный с ног до головы в крови своих жертв… Расчлененный бургер она так и съела — каждый ингредиент в отдельности, даже кетчуп слизала перед тем, как съесть кружки огурца. Следить за ее поведением было совершенно в новинку: я и представить не мог, что кто-то может так есть бургер; вероятно, Рина из того сорта людей, что слизывают крем между двумя печенюшками и только потом их закидывают в рот.       Не знаю, в ее сомнительном способе поглощения бургеров дело, в большой газировке или совершенно невместительном желудке, но Рина закончила обед, так и не доев оставшуюся половину второго бургера. Второго из пяти… Как бы невзначай обхватив живот обеими руками, она смотрела вдаль. Лицо было нахмуренным, суровым, сосредоточенным, точно в этой маленькой голове создавалась космическая программа нашей страны.       Я скомкал обертку от своего второго бургера, кинул ее на поднос и, улыбаясь за восковой маской, воззрел на Рину.       — Что, больше не лезет?       Она досадливо поджала губы и опустила глаза.       — Они вкусные, правда-правда… Я съем их потом… Только надо посидеть немного…       — Можем посидеть где-нибудь еще, а бургеры взять с собой.       — Правда? — От театральной серьезности Рины не осталось ни следа. Она посмотрела на меня облегченно и радостно, как будто я пообещал ей подарить пони.       — Правда. Пойдем к кассе за пакетом.       Если раньше Рина еще могла отдаленно напоминать мне Хрюню, то наевшись до отвала, стала полноценным Винни. Слезала со стула, шла и спускалась по лестнице она так, словно несла невидимый тяжелый бочонок. Каждую пару шагов я останавливался и дожидался ее, держа три бургера, что делать теперь с которыми — было неясно. Принявшая у нас заказ девушка дала не только бумажный пакет, но и цветастый флажок — и этот подарок судьбы стал для Рины вишенкой на громадном торте счастья. По дороге в парк она пыталась радостно подскакивать, но всякий раз охала, хваталась за живот и меланхолично взмахивала флажком а-ля «Мне плохо, однако я ни о чем не жалею!»       В небольшом парке, почти лишенном деревьев, было предостаточно детей. Их крики и беготня заставляли меня чувствовать себя не в своей тарелке — того гляди наступлю на чье-нибудь чадо… Далекий от детей я и забитая до отказа едой Рина добрались кое-как до одной из скамеек, опоясывающих детскую площадку. Воздух здесь был свеж, умеренно прохладен, но пропитан концентрированным шумом, отчего у меня начинала болеть голова. А ведь раньше, в детстве, я носился туда-сюда, кричал, размахивал палкой-мечом; каким же скучным взрослым я стал… Погружаясь в ностальгию, я сидел на прогретой солнцем скамейке, руки мои охватывали спинку — под одной из них пыхтела Рина, по-прежнему поддерживающая выдающийся живот. В отличие от прочих посетителей парка, мы были неподвижны, так что юркие маленькие птицы облюбовали песок под нашими ногами, а порой запрыгивали и на свободные края скамьи.       — Можно угостить их булкой от одного бургера?       — Твои бургеры — тебе и решать, — ответил я, раскрывая для Рины пакет.       Она раскрошила обе булки: на песок, скамейку и даже собственные туфли. Птицы запрыгивали на них, оставляли на лакированном покрытии малюсенькие отметины острыми клювиками, а после крутили головами, высматривая еще еду. В итоге на пир слетелось столько пернатых, что нам с Риной пришлось занять другую скамейку, дабы сбежать от щебечущих и хлопающих крыльями надоед.       — Тебе не скучно? — спросил я неожиданно даже для самого себя.       — Нет, мне нравится проводить с тобой время. Почему мне должно быть скучно?       — Ну, не знаю, — и я пожал плечами. — Я думал, современные дети играют на планшетах, телефонах, компьютерах, а до парков им дела нет. Удивительно, сколько тут детей сегодня…       — А ты ребенком не использовал гаджеты? — искренне удивилась она.       — В моем детстве никаких гаджетов не было. В те годы компьютеры только-только начали распространяться, люди покупали их для работы, а не для игр, так что не было посиделок с друзьями возле монитора — лишь суровые компанейские развлечения на улице.       — «Суровые развлечения»?..       — А по-другому их не назовешь! Мы тоже играли в «отряд пушистых медведей», только без медведей и без игрушечного оружия: найденная на тротуаре палка была и мечом, и автоматом, и лошадью при необходимости; листья — гранаты, но ими нужно было еще умудриться попасть во врага — они ведь легкие. Если в ходе сражения кто-то получал палкой в глаз: ну, что поделать, война — жестокая штука! Иногда споры «Я убил тебя!» — «Нет, не убил, я был в домике!» превращались в настоящие драки, до выбитых молочных зубов, уже качавшихся или висевших на ниточке, до крови из носа, фингалов и ссадин. Стоя на качелях, мы раскачивались так сильно, как только могли, кричали: «Полет в космос!» — и спрыгивали на землю как можно дальше, зачастую разбивая колени, раня руки и лицо. Но это было очень весело, — поспешил я заверить пораженную Рину. — Как любила повторять моя мама, мальчишки есть мальчишки! Хотя не такая уж это и верная фраза, ведь и девочки вполне могут иметь огроменную занозу в мягком месте.       Бережно, но игриво я потрепал Рину по макушке, и девочка зарделась как маков цвет, не зря приняв озвученное мною на свой счет.       — А где сейчас живет твоя мама?       Я протяжно задумчиво замычал прежде, чем подобрать наименее ранящий хрупкую детскую душу ответ:       — Нигде… Дело в том, что она… как бы… немного… умерла… и уже очень давно — когда я был подростком.       Рина потупила взгляд, сочувственно расслабила руки и плечи.       — Родители папы и папа моей мамы тоже умерли… Но у меня есть бабушка, мамина мама! А у тебя кто-нибудь есть?       — Не сказал бы, — мотнул я головой, глядя на далекие-далекие кусты. — Мой отец жив, но у нас с ним не очень близкие отношения: когда я был маленьким и нуждался в его внимании, он смотрел телевизор и пил пиво. Так что где бы он ни был, в моей голове он всегда в старом протертом кресле с жестянкой в руке — ругается на людей, которые его никак не могут услышать, потому что телевизор — не телефон… А твой папа просто потрясающий, полная противоположность моего! Цени его! — Я цокнул пару раз языком и мягко, по-компанейски, толкнул Рину кулаком в узкое плечико. Она сделала то же, только в полную силу и под ребро, совсем как Отису до начала нашего странного семейного ужина в их доме. В последующие десять секунд место, куда вонзилась ее костлявенькая ручонка, неприятно ныло.       — Мой папа и правда замечательный! Очень заботливый и честный, никогда меня не обманывает, всегда исполняет свои обещания. Наверное, потому он тебе и нравится, — заумно заключила Рина, подняв на меня глаза. — Потому что он очень хороший отец.       Я посмотрел на Рину с лишь разрастающимся, жиреющим недоумением. В ее словах проглядывала сомнительная «психологическая» теория, которую, разумеется, сознательно она туда впихнуть не могла. Я не верю психологам, не считаю, что разговорами можно решить любую проблему; Отис со мной, конечно же, не согласится… Значит, и думать об этих глупостях смысла нет. Может, настоящим геям и не хватало в детстве внимания папочки, я не знаю, но ко мне это точно никакого отношения не имеет! Да, Отис действительно честен, прямолинеен, когда не старается обезопасить окружающих от своих переживаний и не держит все в себе. Если он что-то обещает, то всегда выполняет это, последователен в словах и действиях. Мой отец был этого лишен: и не припомнить, сколько матчей по бейсболу я пропустил, хотя отец ранее заверял меня, что мы туда поедем. Из этого не следует, что я ценю в Отисе отца. Отис мне приятен, потому что он не эгоист, не гад, не лжец…       …надежный…       …каким не был мой отец…       Меня так и тянуло опровергнуть слова Рины вслух, что-то упрямо доказывать ребенку, который вообще не имел в виду того, о чем я подумал!.. И я бы так и поступил, если б перед моим лицом не возникла картонная подставка с двумя цветными рожками мороженого в ней. Рина, оглянувшаяся раньше меня, с перепугу схватилась за край моего пиджака — правильная реакция умного ребенка на незнакомого мужчину, щедрого на сладкие подачки. Я запрокинул голову и увидел перевернутое лицо человека, встретить которого не только не ожидал, но и желал меньше всего.       — Увидел тебя в компании юной леди и решил угостить, — душевно улыбнулся Ларри.       Без приглашения (хотя разве оно ему нужно в общественном парке?) новичок присел на скамейку с моей стороны и через мои колени протянул Рине подставку с мороженым. Девочка смотрела на сладости как на флаконы с ядом, украшенные яркими блестящими бантами: с опаской, но все же боясь оторвать от них взгляд. Наконец, она поерзала на месте и робко спросила меня:       — Это твой знакомый?..       — Коллега. Ларри, это Рина. Рина — Ларри, — запоздало представил я их друг другу, и новичок, не спуская с дочери Отиса дружелюбного взора, легонько встряхнул подставку, мол, ну же, бери.       — Раз Вы не чужой, то можно… — довольно кивнула Рина. Тонкие пальчики в нерешительности замерли над такими разными рожками. — А какое мне?..       — Любое. Выбирай. — Голос Ларри был успокаивающим, сахарным как мед; не знай я этого излишне открытого для близких знакомств паренька лично, посчитал бы за первостатейного педофила или жулика. Он слишком улыбчив, слишком добр с виду — в нашем жестоком, отторгающем искренность мире верить в такую солнечную картинку опасно.       Рина схватила клубничный рожок так же, как птицы клевали крошки с ее туфель, — радостно и жадно. Она облизывала его громко, будто намеренно привлекая завистливые взгляды пробегающих мимо детей.       — Разве ты не наелась бургерами? — усмехнувшись, поинтересовался я.       — Наелась. Но для сладостей у меня второй желудок. Как у коровы.       Ларри тихо смеялся, протягивая мне подставку с нежно-зеленым фисташковым рожком.       — Ты меня преследуешь? — Я облачил свой вопрос в шуточный тон для греющей уши Рины, но с каменным выражением лица игнорировал мороженое и сверлил глазами Ларри.       — Если бы, — чистосердечно признался он. — Один гад врезался в мой мотоцикл на парковке. Я сказался больным на работе, чтобы утрясти все вопросы с ремонтом. Сейчас в сервисе проверяют, есть ли кое-какая деталь на замену или ее уже больше не производят. Попросили полчаса где-нибудь походить, а потом заглянуть в сервис снова… А тут в парке ты, — озарилось вдруг лицо Ларри ослепляюще яркой надеждой. — Прямо судьба…       — Ешь сам, — тихо процедил я.       — Я уже съел ванильное мороженое, после чего вас и увидел. Рука устала держать: ну же, возьми.       С подозрительностью, совсем как у Рины до поступления в кровь наркотического клубничного ароматизатора, я взял фисташковый рожок, и подставка отправилась в стоящую рядом со скамейкой урну. Пока Ларри отворачивался, чтобы выкинуть мусор, Рина вытащила из бумажного пакета обертку, держащую вместе ингредиенты лишившегося булок бургера, завернула пакет подобно девушке-кассиру и торжественно откашлялась. Ларри удивленно приподнял брови; я уже знал, к чему все идет, так что молча ел, не мешая «официальному мероприятию».       — Это за меня и за Кэ­мерона, — заявила Рина и протянула Ларри пакет. — Там два бургера. Как раз за два рожка.       — Ты уверена? — наигранно заискивая, спросил Ларри. — Это же так много!       — Уверена! — махнула рукой Рина. — Я уже наелась!       Она так и не поняла, почему засмеялись мы оба. Бедняжка искренне старалась проявить щедрость! — но выглядело все так, будто она избавлялась от ненужного хлама: «Держи! Так уж и быть, можешь за мной доесть!»       — Спасибо большое! — поблагодарил ее новичок, беззвучно посмеиваясь. Он открыл рот, чтобы сказать Рине что-то еще, но девчонка спрыгнула со скамьи и, крикнув нам на прощание: «Качели освободились!», понеслась к заветному развлечению. Ларри проводил ее умиленным взглядом, после перевел его на меня, и, к моему огорчению, менее влюбленным тот не стал. — Она очень мила. Твоя племянница?       — Дочка Отиса.       Вот тут уж глаза Ларри секундно расширились и в следующий миг потемнели. Хмурый, словно сверкающие молниями грозовые тучи, он пододвинулся ближе, повернувшись ко мне вполоборота. Я не шелохнулся, потому что любые его потуги меня не пугали, пусть и не это была его цель.       — И часто ты… присматриваешь за дочерью Отиса? — напряженно спросил Ларри, до громкого хруста сжимая пакет.       — Что-то я не понимаю, куда ты клонишь. — Есть мороженое я уже не мог: опасно высовывать язык или касаться чего угодно губами, когда этот человек чуть ли не дышит в лицо… — Так уж и быть, не ударю тебя посреди заполненного детишками парка. Посему будь прямолинеен и скажи все сразу, чтобы зря не трахать мне мозг.       — Меня… волнует, — подобрал он таки искомое слово, — что вы с Отисом настолько близки… Я думал, вы просто выпиваете вместе, но раз ты общаешься с его ребенком, то бываешь и у него дома. Ты познал удовольствие орального секса с мужчиной и теперь…       — Рот закрой, — тихо прервал его я, двинулся вперед, и Ларри отшатнулся от моего железобетонного лба — но не замолчал:       — Да знаю я, помню, что это ничего не значило… — проговорил он куда-то вниз. — Но ты не даешь мне шанса сравнять с Отисом счет… Сегодня я планировал пригласить тебя выпить, а ты промчался мимо, не успел я даже рта раскрыть. Оказывается, к дочери Отиса…       Я пожалел, что взял мороженое. Во-первых, невероятно сложно отказывать человеку, которому ты технически должен. Во-вторых, как никогда прежде мне хотелось схватить его за грудки…       — Нет никакого счета, Ларри, — вкрадчиво и негрубо растолковал я, — как и нет резона куда-то вместе идти. Приятелями мы не станем: такие отношения между товарищами невозможны.       — А если я снова предложу тебе минет? — в лоб спросил он. — Не сейчас, не когда ты присматриваешь за ребенком, но вообще, в любое другое время, в любой другой день. У тебя нет причин отказываться. Вы ведь с Отисом не встречаетесь. И девушки сейчас, я так понимаю, у тебя нет.       Молча мы смотрели друг другу в глаза, а в потемках дальних уголков моей головы волновалась Похоть. Ее ониксовую поверхность все больше покрывали высокие гребни, пенилась тягучая масса!..       «Животное…» — едва различимым эхом одернул меня голос Отиса.       Я моргнул. Сглотнул подступивший ком в горле. Сложил руки в замок.       — Нет. — Как ни пытался, я не смог посмотреть Ларри в глаза… — Никаких более… пьяных глупостей.       — В ту ночь ты не был пьян, — отчаянно ухватился он за последнюю соломинку. — Не настолько, чтобы не контролировать свои действия…       — Я знаю. Но действия мои были в корне неверны.       Я без устали метался от идеи к идее, чтобы выбрать конец моей мысли, однако говорить что-то еще не потребовалось. Ларри встал со скамейки, ровно, по струнке, аккуратно разгладил мятый пакет.       — Я на этом не сдамся, — произнес он из-за левого плеча. — Что бы ты ни говорил, я попытаюсь еще… потому мне важен… важно все это, — поправился Ларри. — Пожалуйста, передай Рине, что я обязательно съем эти бургеры. Мне уже пора в сервис…       Он ушел. А я, угрюмо догрызающий вафлю мороженого, чувствовал себя распоследней сволотой. Он хороший парень, я это понимаю и не хочу его лишний раз макать лицом в грязь, но приходится так поступать. Когда же он уже поймет мой отказ?.. Пустая надежда — настоящая мука…       Разыскав Рину глазами, я оставил скамью и поспешил к тихо-тихо покачивающимся качелям. Рина сидела на них расстроенная, глядела на зажатый в пальцах кончик рожка, точно это была последняя вещь трагически почившего друга.       — Что случилось, сержант Панда? — узнал я, опершись плечом на столбик качелей.       — Не нужно было мне брать это мороженое… — озвучила Рина мои недавние мысли.       — Живот заболел?       — Не-е-ет… Я не хочу опять врать… Я вспомнила кое-что…       Я присел на корточки, чтобы быть с Риной наравне. Девочка осторожно подкинула огрызок рожка в сторону, и к сладости тут же сбежалась пятерка шумных птенцов.       — Несколько лет назад мы с мамой шли после школы домой. Рядом с нами остановилась машина, из нее маму позвал очень красивый мужчина в костюме. Мама долго говорила с ним через окно, над чем-то смеялась, а после мы сели к нему в авто, и он отвез нас в зоопарк… Они с мамой постоянно разговаривали, отсылали меня вперед, тоже купили мороженое, а потом, когда этот мужчина подвез нас до нашей улицы, не до дома, мама сказала, что говорить о сегодняшнем дне папе нельзя… Что папа очень расстроится, если узнает. И мама расстроится, и этот мужчина, а так как он купил нам мороженое и оплатил билеты в зоопарк, создавать ему проблемы будет совершенно невежливо… Я папе так и не рассказала об этом. И ты тоже, пожалуйста, не говори… — попросила Рина, жалобно заглянув мне в глаза. — И… не обманывай папу, как мама… Я, конечно, ничего ему не скажу, но…       Я поднялся, чтобы Рина не видела злость на Сару, закипающую в глубине моих зрачков. Изображать снисходительную простоту было сложно, но смягчить свой тон я сумел.       — Я обману твоего папу только в одном: не скажу ему о том, что мы ели бургеры — если ты больше не станешь навешивать мне на уши лапшу. «Меня туда водят всегда!» — язвительно передразнил я Рину, и девчушка звонко рассмеялась. — Врушка! Но это будет нашим секретом: хорошим секретом, от которого никому не может быть плохо, потому что он мелкий, неважный, абсолютно незначительный. А про встречу с Ларри я обязательно расскажу Отису. Про мороженое ему можно знать? Или тебе запрещается и его есть?       — Про мороженое можно!       — Договорились! Давай сюда лапу!       Мы закрепили честный договор долгим и веселым рукопожатием. Рина встала на качели ногами, постепенно поняла, как раскачиваться в столь новом для нее положении.       — А это и правда очень-очень здорово-о-о! — кричала в светлое небо она, взлетая все выше и выше. Солнечные блики мелькали по лакированным туфлям, ветер развевал смоляные хвостики, разносил задорный смех Рины по всей детской площадке, пустеющей, ведь приближалось время обеда. — Полет в космос!!! — что было мочи закричала Рина, но спрыгнула с качелей не на «взлете», а на «падении»…       Она приземлилась на пронизанный камнями песок перед нишей, выскобленной сотней детских ног, еще толком не ощутила боли, как и я не успел сориентироваться, преодолев волну удушающего страха. Рина села — с колокольным звоном качели ударили ее по затылку, и девочка упала лицом в песок! В панике обронив ее имя, я закрыл Рину своей спиной, но качели уже замедлялись. Отрывисто поскуливая, Рина попыталась снова сесть, перепачканной песком рукой коснулась разбитого о камень лба. Сквозь соленую муть, застилающую глаза, Рина посмотрела на кровь… и сей момент ее вывернуло наизнанку!       Маленькая хрупкая Рина ревела в голос над впитавшим рвоту песком. Ее лоб был в крови, а в каком состоянии был затылок — страшно смотреть!.. Я застыл позади нее, не мог даже к ней прикоснуться — скованный ужасом! Разум заполнился бесконечной чередой пустых «Нет! Нет! Нет! Нет! Нет!», к сожалению, неспособных отмотать время назад…       Черт возьми!.. Рина…