Притворись, прошу!

      Лежа на полу своей гостиной, я прервал игру в гляделки с потолком и повернул голову налево. Валяющиеся у плеча две бутылки были пусты, но справа еще одна стеклотара поблескивала виски. Пока донес ее до губ, пролил приличное количество выпивки на расстегнутую рубашку, за сегодня впитавшую достаточно спиртного. Из динамика затерявшегося под столом смартфона лился блюз-рок, изредка прерываемый навязчивым сигналом входящего звонка. В комнате, как и во всей квартире, было темно, лишь широченные окна приправляли заполненный перегаром воздух светом. За алкогольно-музыкальной сессией я не успел заметить, когда наступил вечер — или уже ночь?.. Прошлой ночью я тоже пил, проснулся днем — и продолжил с того, на чем остановился тогда. Виски заглушило чувство голода, вытеснило из гудящей от мигрени головы тревоги последних суток. Жаль, нельзя ежедневно пить и спать, пить и спать, пить… и спать…       Глаза снова закрывались под мелодичное жужжание гитары. Бутылка выскользнула из пальцев, содержимое с бульканьем пролилось на ковер и тотчас впиталось. Ноги вздрогнули: несуществующая в реальном мире опора выскользнула из-под босых стоп. Сон нежными женскими руками гладил по покрытым длинной щетиной щекам, шептал на ухо туманом, просачивающимся в черепную коробку, кружащимся в ней, точно сигаретный дым в круглом тумблере…       Дверной звонок дотошным писком разнесся по квартире. Я дернулся, на этот раз уже всем телом, и прикрыл уши руками. Полной тишины, увы, достичь не удалось: я даже слышал, как мобильник вновь затрезвонил, высветив имя Отиса на мигающем экране. Мать твою, да сколько ж можно?.. Упертый баран, оставь ты меня наконец в покое… С кряхтением разваливающегося на части старика я повернулся набок, по-прежнему зажимая уши ватными ладонями. Уходи… Уходи… Лесом пошел, Отис… Разве так трудно оставить меня в кои-то веки в покое?.. Однако ответом на мои молитвы стали громоподобные удары в дверь. Глухой стук, трель звонка, визг телефона — и все это после дневного запоя: о-о-ох, моя голова-а-а…       Чуть ли не на карачках я добрался до двери, еле-еле встал и повернул ручку замка. Отис ворвался в квартиру, но столь импульсивным и выразительным был всего один его шаг. Увидев меня, прислонившегося к стене, чтобы не упасть, он остолбенел, будто с призраком столкнулся. В его опущенной руке все еще названивал мне мобильный; хотя бы стук и галдеж дверного звонка прекратились…       — И этим ты занимался два дня?.. — со смешанными поровну недоумением и отвращением спросил он. Тоном будто пулю всадил в легкое…       — Этим, — повторил я, обведя свое лицо рукой, — я занимался последний день, всего лишь.       — Вместо работы… вместо разговора со мной?..       Ой ты Господи… Вздохнув, я шаткой походкой направился в гостиную: нагретый моим телом чистый силуэт на ковре меня ждал. Отис последовал за мной, сперва притянув входную дверь, и шаги его напоминали поступь совести. Чем ближе он ко мне становился, тем сильнее всего меня жгло изнутри. Отвратное чувство… Но пытающее не так сильно, как его гребаный тон…       — …Да если б я тебя не прикрыл, тебя бы уволили уже!..       — Возьми на кухне печенюшку за старания, — зевнул я и улегся на прежнее место в окружении бутылок и вискарных пятен. Раньше, чем злость ударила Отиса по щекам, я задал, пожалуй, единственный вопрос, не покинувший мою голову за минувшие дни: — Как Рина?..       Сжавшиеся кулаки Отиса расслабились, лицо стало попроще.       — Чувствует себя хорошо. Завтра Сара забирает ее домой.       Я кивнул, почти вернулся уже к постоянно обыгрывающему меня потолку, как вдруг услышал:       — Она спрашивала о тебе. Вчера и сегодня.       Я громко сглотнул, но не сумел протолкнуть вину дальше по горлу. Все-таки надо было проведать ее, извиниться лично еще тысячу раз…       — Рина очень волнуется за тебя, — неожиданно произнес Отис. — Боится, что тебе попадет из-за ее травмы, ведь ты присматривал за ней… А ты, по ее словам, не виноват.       — Виноват…       — Нет, — уверенно качнул головой он. — Сара была права. А я — не был… Прости меня: я не должен был нападать на тебя и всецело перекладывать ответственность за случившееся…       Я не мог принять извинения Отиса, пусть и чувствовал в них предельную честность. Потому что сам еще не смог себя простить… Она так громко плакала… Не хочу больше слышать этот душераздирающий плач — ни от какого ребенка… Я знал: если попробую что-нибудь сказать, голос выдаст меня с потрохами. Так что молча кивнул и прикрыл глаза, вот только и сквозь веки внимательный взгляд Отиса сплющивал меня точно пресс.       Звук его неторопливых тяжелых шагов меня обошел, слева скрипнуло ближайшее кресло.       — Ты встретился с Никки?.. — не без усилий озвучил Отис терзавшие его все это время слова.       — М-да, — безэмоционально выдохнул я, скрестив руки под грудью. — Вчера ближе к вечеру…       — И? — нахмурился он.       — «И»? Что именно ты хочешь узнать? — ухмыльнулся я с жестоким блеском в глазах. — Точно ли она беременна? Мой ли это ребенок? Не собираюсь ли я жениться на ней по залету? — Я перевел лжевеселый взор на Отиса, налегшего на мягкий подлокотник, и ухмылку как ветром сдуло. — Ты что, серьезно испугался, что я могу жениться теперь? — опешил я. Тело само приподнялось на локтях, словно желая быть как можно ближе к посмурневшему Отису.       — Но так ведь правильно поступать, — отвел он глаза.       — Так правильно было поступать в прошлом веке! Ни мне этот брак не нужен, ни самой Никки. Она прямо заявила, что ничего не требует, но от подарков в виде мебели для детской комнаты не откажется. А также сообщила, что если с ней что-нибудь случится во время родов или после, ребенка будут воспитывать ее родители; я должен буду подписать какие-то документы на этот счет… Я спросил ее, точно ли это мой ребенок, — припомнил я, потупив взор, — а она выплеснула мне в лицо стакан воды прямо посреди ресторана — разрыдалась — через полминуты рассмеялась, заверив, что с ней все в порядке, — и заказала клубничное мороженое с сырным соусом… Жуть…       — Так… все в порядке?.. — осторожно вымолвил Отис.       — Нихрена не в порядке! — сухо рассмеялся я в гущу сумерек. — Мне с Никки в клинику идти послезавтра, и если тест на отцовство покажет, что она не врет, у меня — что?.. Ребенок будет?.. — Я нервно усмехнулся, но как и все предыдущие попытки изобразить крепкий дух, эта провалилась с треском. — Как я могу отцом быть, Отис?! Я же думаю только о том, куда бы член пристроить! Ни о ком, кроме как о себе, заботиться не способен, и случай с Риной — еще одно тому доказательство!..       — Но ты же поладил с ней: Рина любит тебя…       — Это Рина поладила со мной, а не наоборот! Да и ей десять лет, она практически взрослый человек! Она говорит, думает… не знаю! — сама одевается!.. А это будет ребенок! Маленький сопливый ребенок, который только и делает, что плачет, пищит, марает подгузники!.. Я не смогу понять, больно ли ему, хочет ли он есть, что ему вообще от меня надо!..       — Погоди! Ты же сказал, что Никки ничего не нужно от тебя. Значит, она сама будет ребенка воспитывать?       Не найдя верных слов, я оторвал локти от ковра и громко треснулся затылком о пол. Мозги не вернулись на место, но, признаться, немного легче мне чудесным образом стало. «Отис меня не понимает…» — упорно казалось мне в тот момент. Но кто сможет понять меня лучше, чем он?.. Кому я вообще захочу рассказывать нечто столь личное: признаваться в смятении, панике, слабости…       Я поднялся с ковра, случайно ухватился не за подлокотник кресла, а за руку Отиса, горячую, сухую, манящую после первого же прикосновения…       — Иди домой, — приказал ему я. Не то наделаю глупостей…       Меня немного штормило, пока я шел от кресла к домашним запасам виски. За спиной опять скрипнуло кресло. На мгновение я поверил, что Отис прислушался к моим словам и собирается покинуть квартиру — но он не способен. Его упрямству подобна моя тяга жалеть себя, когда все идет семимильными шагами прямиком к катастрофе.       — Что ты делаешь? — спросил Отис, остановившись позади меня.       — А разве не видно? Беру еще выпить.       — С тебя хватит…       — Я сам буду решать. Большой уже мальчик — разберусь как-нибудь без непрошенных советчиков…       — Ты посадишь себе печень…       Отис замолчал лишь для того, чтобы набрать воздуха в грудь и продолжить назойливые наставления; тогда я придумал, как мне казалось, отличный способ заставить его замолчать! Откупорив бутылку, я присосался к горлышку. Виски булькало, кадык безостановочно двигался, уровень жидкости в стекле стремительно понижался. На виске Отиса запульсировала жила.       — Идиот, остановись! Что за ребячество?! — Он попытался вырвать бутылку из моих рук, дернул за рукав, и я не сильно, но ощутимо ударился десной о стекло, тотчас вернув горлышко к губам. — Хватит! Кэм, ты меня слышишь?!       Его упорство столкнулось лбом с моей нетрезвостью — завязалась тесная возня, и быстрее, чем я смог что-либо понять, мы с Отисом оказались на полу, а оставшаяся половина бутылки виски расплескалась под стеклянный залп.       Дезориентированный, я думал, что лежу, но над моей спиной был потолок: это я придавил Отиса к полу, навалился на него всем телом, позволил моим и его черным брюкам соединиться пониже ремня. Отис дышал тяжело, глядел мне в глаза с налетом ненависти и обиды, и причину их появления я, хоть убей, не мог понять!.. Действуя наперекор создавшейся атмосфере и здравому смыслу, я подался лицом вперед, но Отис отвернулся, и его губы от меня ускользнули.       — Перегаром несет за версту — ты пьян; проспись… — проворчал он, отпихнув мою руку от своей щеки.       В своей голове я отвечал ему что-то умное, с обоснованием того, почему ему следует пересмотреть свое решение, проявить ко мне благосклонность, утолить мой страстный интерес, — но в реальности лишь шевелил губами, беззвучно силясь повернуть лицо Отиса к себе. Друг оттолкнул меня вполне успешно, перевернулся на живот, в то время как я расселся на коленях в недоумении. Отис почти встал с пола, как вдруг моя рука дернула его за щиколотку, и он опустился на четвереньки, чтобы не упасть вообще пластом. Как находящая на берег волна, я прижимался к нему все плотнее, обхватывал сперва вокруг пояса, уже через несколько секунд — вокруг широкой вздымающейся от глубокого дыхания груди. Отис умудрился двинуть меня локтем в скулу, однако виски поглотило удар — я ощутил только сильный толчок, и прежде, чем подумал, заломил левую руку Отиса: выкрутил и прижал запястьем к лопатке.       — Кэм, мне больно! Пусти!       Он не мог дать мне сдачи правой рукой, так как боялся потерять единственную опору: неосторожное падение в таком положении обязательно стоило бы ему левой руки, и вес моего тела, давящий на поясницу и спину, дело никак не упрощал.       Держа его левую руку своей, правой я нащупал пряжку ремня и не без труда справился с ней. О мутную стеклянную стену разбивались громкие сердитые реплики Отиса. Я не отвлекался на эти снопы искр где-то далеко, на периферии; пальцы вытолкнули пуговицу из тугой петли, спустили жужжащий язычок молнии и занырнули под ткань брюк и белья… За приятной жесткостью коротких волос последовал жар голой кожи. Разъяренный рык Отиса не долетел до моего сознания, ослепленного победным салютом! Я сам толком не знал, как реагировать: испытывал страх, удивление по отношению к собственным поступкам, но одновременно с тем и всеобъемлющий восторг, раскаляющееся с каждой секундой все более яро запретное возбуждение… Плохо подчиняющейся по вине волнения рукой я держал мягкий член Отиса, постепенно увеличивающийся из-за соприкосновения с моей жаркой ладонью. Рефлекс, подкрепляемый с двенадцати лет, активизировал мышцы: не вынимая ни своей руки, ни члена Отиса из его брюк, я дрочил ему, задыхающемуся от пустых, заполненных злобой слов и низменного удовольствия. Мое дыхание также неизбежно сбивалось. Не прекращая движения кисти, я уткнулся носом в затылок Отиса, вдыхал аромат его волос — запах типичного мужского шампуня, рассыпал мурашки по его шее пылающими влажными губами. Большим пальцем изредка я проходился по истекающей смазкой головке, и сбивчивые просьбы Отиса наполнялись сексуальной хрипотцой… Я не уверен, что контролировал себя в тот вечер, но уж точно все осознавал: наконец добраться до крепкого, всецело подчиненного мне тела Отиса было в сто раз приятнее, чем до нежных грациозных фигур женщин, что у меня были. Всех вместе взятых… Подумать только! Я — дрочу Отису… Вся моя ладонь уже скользкая от его предэякулята; в его белье тесно, влажно и жарко, а кожа так нежна, что с ума можно сойти!.. Забывшись, я грубее выкрутил его левую руку, и Отис, пригнувшись к полу, кратко закричал. Разом у меня в глазах потемнело от обрушившейся на фантазию мысли: наверное, он закричал бы так же, войди я в него, напористо, страстно, без подготовки…       — Отис… Отис… — Повторяя томным шепотом его имя, я терся эрекцией о задницу Отиса, прямо о сфинктер через нашу одежду, почти не существовавшую сейчас…       И я оступился! Переполненные виски мозги на мгновение впустили в свой сад незначительное допущение, что Отис может искренне хотеть того, что я делал с ним, став совершенно глухим, невосприимчивым к его стонам; обнаглевшая мысль пустила чудовищно толстые корни в самую глубь моего слабого разума, и я, без причины уверившийся в добровольности происходящего, выронил руку Отиса… Едва его левая ладонь коснулась пола, правая оторвалась от влажного отпечатка, оставленного на нем, и на этот раз локоть Отиса врезался мне в горло! Давящийся хриплым кашлем, раздирающим легкие на лоскуты, срывающим слизистую точно защитную пленку с экрана смартфона, я упал навзничь и встретился слезящимися покрасневшими глазами с потолком. Похоже, он будет тем последним, что я увижу… Отис не проявлял заботу обо мне, как и хоть каплю раскаяния, — и был в этом прав: я получил по заслугам…       Понемногу с кислородом по венам начала распространяться и трезвость, свобода от возбуждения и наивных фантазий. Я все еще глухо кашлял в темноту над головой, но уже хотя бы мог дышать.       — Не метил в горло, — скупо донес до моего сведения Отис. — Случайно…       — Я тоже… случайно… — просипел я, раскинув руки. Пальцы правой поблескивали в сумерках — смазка еще не подсохла, но уже не была горяча.       Безмолвно Отис поднялся с пола, придерживая левую руку за локоть, и скрылся за дверью ванной комнаты.       Ну вот и все. Я пересек границу собственного страха. Я подержал чужой член — и не абы чей, а Отиса… Не только не испытал отвращения, но и продолжаю голодно желать продолжения, ощущая остаточное эхо тех прикосновений в пульсирующей влажной ладони… Прекрасно понимаю, что Отис делает сейчас в ванной, ведь он не дал мне закончить, — однако не найду в себе сил ворваться туда, пусть, вероятно, Отис и хочет именно этого, потому как не щелкнул замок…