Торг

      …Прекрасная Эсмеральда стояла как громом поражённая. После долгой пламенной речи архидьякона, после его страстных излияний, которые он произносил, валяясь у неё в ногах, цепляясь за подол её пёстрой цыганской юбки, как утопающий цепляется за соломинку, - после всего этого она никак не могла прийти в себя от охватившего её изумления и какого-то животного первобытного ужаса. Такая сильная страсть у священника, страсть, граничащая с безумием, неожиданная для самой девушки и высказанная им при столь необычных обстоятельствах, пугала её чрезвычайно. Запертая здесь в этой комнате, попавшая в хитрую ловушку, словно птичка в клетку, вынужденная против своей воли слушать его признания, она чувствовала, как всё её существо постепенно наполняется чувством опасности, грозящей её чести, а быть может, и жизни…       Это чувство опасности нарастало всё более и более и охватывало её юную душу, сжимая её словно тисками. Растерянная девушка не знала, что ей делать, как быть с этой внезапно свалившейся на неё страстью влиятельного католического священника, занимающего высокое положение, к ней - простой цыганке. Всё это казалось ей удивительным и в то же время жутким. Быть может, это был всего лишь хитрый ход, чтобы заманить её в ловушку и обесчестить её. С другой стороны, речь священника была полна такой страсти и искренности, она была столь эмоциональна, в голосе Клода Фролло звучал такой накал, такая мольба, что она не могла не чувствовать, что он говорит правду.       Эсмеральда, конечно, знала, что красива, она привыкла ловить на себе восхищённые взгляды мужчин, полные вожделения, она не могла не замечать порою откровенно похотливых взоров некоторых горожан, пришедших посмотреть на её дерзкие и смелые танцы, но она относилась к этому, как к чему-то само собой разумеющемуся. Чем больше она привлекала зрителей, тем было лучше. От этого зависел её заработок. Этим она добывала себе средства к существованию. Откуда могла знать юная девушка, что танцуя на городской площади, подобно яркой порхающей бабочке, она неосторожно играет с огнём, который, в конце-концов, рано или поздно мог опалить и её саму. Она радовалась своей красоте, своей юности, радовалась жизни, открывающейся перед нею в её шестнадцать лет, радовалась свободе. Она была юна и свежа… И вместе с тем наивна, как может быть наивна юная девушка, которая не познала ещё на себе всех тягот и несправедливостей жизни. Она была уверена в собственной безопасности. При ней всегда был её неизменный острый кинжал, на который цыганка вполне полагалась. Бродяги Двора Чудес встали бы на её защиту беспрекословно, при первой же опасности, она не сомневалась в этом. К тому же, она привыкла рассчитывать на могущество короля бродяг Клопена Труйльфу, который испытывал к ней своего рода привязанность и симпатию и, как всем было известно, не любил шутить, если дело касалось тех, кому он оказывал своё покровительство.       Но священник?.. Тут Эсмеральда была в растерянности, которая перетекала в страх. Архидьякон Собора Парижской Богоматери! Сам Клод Фролло, презиравший цыган и избегавший общества женщин и признавшийся ей в любви, в обуревавшей его страсти… Как такое вообще могло быть?! Как? И что такое он сказал ей?.. О Небо! Феб, её ненаглядный Феб де Шатопер продал её ему за горсть золотых монет?! Не с ума ли он сошёл, в самом деле, говоря такое! Разве Феб мог так с нею поступить? Никогда! Не могла она в это поверить… Тогда где же он, где её любимый Феб, обещавший встретиться с нею здесь? Почему вместо блестящего офицера в комнатушке старухи Фалурдель её ожидал этот странный человек с горящим от вожделения взором, человек, более похожий на призрак, чем на мужчину? Сколько вопросов было в её голове в эту минуту! И ни одного ответа… Только непонятный и необъяснимый ужас…       Потрясённая, Эсмеральда, попятившись, отступила от Клода Фролло и коснулась спиной запертой двери.       На некоторое время между ними возникло тягостное молчание. Клод Фролло испытывал в данную минуту некое душевное опустошение, как то часто случается с людьми, которые все свои душевные силы вложили в горячую исповедь. Он нерешительно взглянул на неё с непередаваемым чувством во взоре, в котором был также страх. Но страх этот был другого рода, нежели тот, который испытывала она - то был страх потерять её, и в тоже время в нём пылала неугасающая надежда на взаимное чувство с её стороны теперь, когда он выговорился, поведал, наконец, ей самой, владычице его дум и мечтаний, о своих душевных и телесных муках. Неужели она не смилуется над ним? Неужели не поймёт те чувства, кипевшие в его измученной душе, которые бросили сурового архидьякона Собора Парижской Богоматери к ногам прекрасной язычницы? Не отрываясь, глядел он на цыганку, ожидая её ответа, как осуждённый на жестокую казнь ожидает собственного приговора. Черноволосая плясунья, в свою очередь, во все глаза смотрела на него и молчала. В эти несколько минут молчания священник испытал все муки ада, по временам, впрочем, измученная душа его озарялась искрами несбыточной надежды на то, что она ответит взаимностью. Он страшился её ответа и в то же время ждал его с мучительным нетерпением. Он страдал… Но он и надеялся… Она молчала…       Наконец, он прервал это тяжёлое молчание.       - Теперь, когда ты знаешь всё, моя зингара, моя колдунья, - хрипло проговорил он, - ты не можешь отказать… Ты не посмеешь отказать мне! Подумай! Кто поможет тебе? От меня зависит твоя дальнейшая судьба. Я донёс на тебя, надеясь таким образом избавиться от этой проклятой колдовской страсти, терзающей меня дни и ночи напролёт. Слышишь ли ты меня? Тебя в любой день… в любой час, говорю я, могут схватить как ведьму, бросить за решётку, подвергнуть пыткам твоё прекрасное юное тело… Могут вздёрнуть на виселице, сжечь на пылающем костре! И только я могу помочь тебе… Только от меня зависит твоё спасение, твоё счастье, твоя свобода! О! Я знаю, что говорю… Я не лгу! Спаси себя! Пожалей меня! Ты не посмеешь отказать в том, что я у тебя прошу… Ответь мне, согласна ли ты… принадлежать мне сейчас, колдунья, зингара, чертовка? – хрипло спросил он, задыхаясь. – Ты видишь, я согласен разделить с тобой ад… рай… всё, что угодно! Возьми мою душу, а мне взамен отдай твоё тело!.. Тебе ведь нужна моя бессмертная душа, не правда ли, мой ангел, сотканный из тьмы - не из света… Я отдам тебе мою истерзанную душу, моё измученное бессонными ночами, тело… Ты победила в этой изнуряющей борьбе греха и святости, которую я вёл! Я повержен пред тобою… Разве я не заслуживаю награды, ответь? Разве это не справедливая сделка? Разве я не заплатил за любовь к тебе своей бессмертной душой, а ведь это чего-нибудь да стоит, не правда ли?.. Ты должна быть моей! Ты сама разожгла во мне этот адский огонь страсти и вожделения, и лишь ты можешь смирить это пламя, которое мучает и жжет меня…       Сказав это, он с внезапной твёрдой решимостью, шагнул к ней и, взяв её за руку, хотел притянуть девушку к себе. Эсмеральда упрямо вскинула подбородок. Она вырвала у него свою руку и взмахнула кинжалом. Тёмные глаза её сверкали.       - Не смей приближаться ко мне! – гордо сказала она. – Не трогай меня. Иначе я убью тебя!       Как прекрасна была она в эту минуту с высоко вскинутой головой, с рассыпавшимися по плечам тёмными блестящими кудрявыми волосами, с высокомерным презрением во взоре, занёсшая над ним свой кинжал.       Архидьякона, словно огнём, пронзило противоречивое чувство при взгляде на неё.        - О! Ты жестока! – произнёс он.       -Уйди прочь! – непреклонно произнесла она.       - Сжалься же надо мною, владычица души моей! Прошу тебя! Люби меня! Сжалься! Я прошу милосердия… Слово! Одно лишь слово…       - Я люблю моего Феба! Феб прекрасен и добр! Он спас меня от твоих мерзких посягательств тогда, в тёмном переулке, когда ты велел Квазимодо похитить меня… Феб – храбрый офицер! Он любит меня. Он сам мне это говорил! Я не верю тебе, он не мог продать меня за горсть золотых монет. Я буду принадлежать только ему и никому более!       Не успела она произнести эти слова, как Клод Фролло, зарычав подобно раненному зверю, быстрее молнии бросился на неё, вывернул её руку, в которой она держала занесённое остриё, и, словно, игрушку, вырвав кинжал, отбросил его прочь в другой конец комнаты…