Эпилог Апреля

Уильям медленно отворил скрипучую дверь. Полоска ласкового желтого света упала на дощатый пол мансарды и на разобранную постель, где, тихонько дыша, крепко спала Мэйлин. На щеке у возлюбленной чернела плохо стертая сажа, очки съехали с носа на взбитую подушку. Одна туфелька соскользнула на пол, и в полумраке одиноко белела крошечная ступня в плотном чулке. Т. Спирс диву давался, насколько нелепой и невинной могла выглядеть его неподражаемая наемница во внеурочные часы. Мягко ступая, Уильям вошел. Он осторожно подобрал с подушки очки Мэйлин и положил их на тумбочку, снял вторую туфлю с сонно подергивающейся ноги и накрыл спящую наемницу одеялом. Он открыл плотные занавески навстречу чернильным Лондонским сумеркам, и, потирая саднящие от постоянного недосыпа виски, долго смотрел на плывущие внизу кареты и дымящие автомобили, на степенных пар и шныряющих проституток. Размеренное дыхание Мэйлин заполняло спертый воздух мансарды, словно океанский шум безлюдную бухту. Т. Спирс вслушивался в него, внимательно и пытливо, словно в камерную музыку. На тумбочке рядом с очками стояла неуклюжая стеклянная пепельница и открытая пачка сигарет. Уильям распахнул окно и принялся шарить в потемках в поисках спичек. Когда попытки не увенчались успехом, Т.Спирс высек искру, чиркнув наточенным секатором о громоотвод, и ловко зажег сигарету. Уильям мысленно готовил себя к едкой затяжке, но не ожидал, что дым так быстро и крепко окутает легкие. Он закашлялся и с омерзением шумно сплюнул прогорклую слюну. - Кто здесь? - Мэйлин заворочалась и, путаясь в простынях, неловко села в постели. - Уильям? - Он самый, - подтвердил Т. Спирс сквозь кашель. - С каких пор ты воруешь сигареты? Я думала, ты не куришь. - Не курил. - Вторая затяжка далась уже значительно легче, и Т. Спирс глубокомысленно пустил дым в ночное небо. - А сколько раз я просил тебя бросить? Вот теперь сам втянулся. Терпи. Мэйлин засмеялась, сонно и хрипло, и протянула к Уильяму руки. - Иди ко мне. Уильям с чувством выполненного долга вышвырнул наполовину докуренную сигарету на мокрые улицы и уселся рядом с Мэйлин на кровать, которую они уже давно считали своей по праву. Там, где еще недавно лежала наемница, осталась теплая вмятина. Мэйлин пригладила выбившийся из неоригинальной прически Т. Спирса волосок, поправила съехавшие на переносицу очки с такой непринужденностью, как будто прятавшиеся за толстыми стеклами глаза не могли в один момент лишить ее воли. Уильям почувствовал на губах сырой, сладковатый привкус ее рта. Он неторопливо расстегнул пуговицы на ее форменном платье, помог высвободить руки из рукавов и осторожно, чтобы не смять одежду, раздел Мэйлин. Он аккуратно стянул с Мэйлин ненавистные белые чулки, которые уродовали изящную форму и стройность ее юных ног, и которые Т. Спирс лично бы запретил как явление под страхом смертной казни, если, конечно бы, мог. Он высвободил крючок бюстгальтера из жестяной петельки, и маленькая розовая грудь показалась навстречу его руке, до сих пор трепетной и нервной, как у целомудренного студента. - Ну что ты копаешься? - Мэйлин зевнула в кулак и приникла к Т. Спирсу. Уильям чувствовал ее через суконный пиджак и рубашку, ее неугасимое и родное тепло, ее гибкое тело, ее твердые соски. - Раздевайся. - Прости, что я разбудил тебя. - Это ты прости, что я провалилась. Сегодня в поместье был сумасшедший день. Себастьян потребовал привести кухню в порядок, а там стараниями Барда уже полгода не убирались... - Я не сержусь. - Т. Спирс поцеловал Мэйлин в закрытый алой челкой лоб. - Спи, любимая. - А как же немножко повеселиться? Разве ты не за этим пришел? - Нет. - Снаружи раздался цокот копыт и угрожающие крики полицейских. Оглушительно хлопнул одинокий выстрел. Уильям рванулся было выглянуть в окно, проверить, не нужна ли коллегам помощь, но остановил себя и мысленно со вкусом и расстановкой наплевал на внеурочную работу. - Я написал тебе стихи, и хотел их прочесть. - Стихи? - Мэйлин расхохоталась и поцеловала его в ухо. Она сама не осознавала, какой порой могла быть кокеткой. - А почему ты просто не прочел их по телефону? - Потому что любая поэзия провоцирует Сатклиффа, а он всегда бегает за мной хвостом. Мне совершенно не нужно, чтобы по офису носился буйный жнец, вопя наизусть весь "Декамерон". Мэйлин фыркнула - то ли от неумелых оправданий Т. Спирса, то ли от образа Грелля в припадке высоких чувств. - Ну хорошо. Я буду честным. Прости мне мою нежность, Мэйлин. - Уильям снял очки и прикрыл зловещие глаза ладонью, стараясь унять саднящий от мигрени лоб. - Я хотел увидеть твое лицо, когда ты услышишь мои нелепые попытки любить тебя по-человечески. Твоя издевка будет для меня настолько же дорога, насколько и восхищение, потому что в мире Жнецов есть только одна эмоция, и имя ей - все равно. Гурьба за окном затихла, и на мансарду снова опустилась тишина. Мэйлин легла набок, укутавшись простыней на манер погребального савана и непринужденно подперев щеку кулаком. Уильям для виду пошарил по карманам в поисках несуществующего черновика и стал читать в единственном возможном варианте - наизусть. В жилом доме напротив стали медленно зажигаться лампы. Вернувшиеся с работы англичане ставили на плиту чайники, обнимали домашних, и готовились ко сну, даже не подозревая, что в метре от их уютного и скучного мирка величайшая наемница Британии слушала хореи и ямбы, написанные Мрачным Жнецом. - Темный Лондон дышит серой, Наступает шквал. Ты измучена, наверно, Да и я устал. Бедра словно пистолеты, Пламя вместо уст. На экзамен твой билеты Помню наизусть. Беспристрастен и небрежен, Короток как ток. Сталью мира искорежен Сердце - молоток. Но мои глухие трели В этот эпилог апреля Умоляю, моя Мэйлин, Слушай до конца. И до первых ноток лета Держи крепче пистолеты - Вот совет жнеца. Уильям выдохнул и зажмурился, готовясь к критике. Мэйлин задумчиво сопела, и у Т. Спирса впервые за все его существование вспотели ладони. - Горе-поэт! - Звонкий, дребезжащий от злостной насмешки голос, хозяйка которого давно пропала с лица земли, настолько реально врезался в слух жнеца, что он вздрогнул. Очки соскользнули с края кровати и Т. Спирс упал на колени, тщетно пытаясь их подхватить. Стоя крабом, Уильям слепо шарил в подкроватных потемках, в нос ему набивалась вековая пыль, и в этой принужденной слепоте яркое воспоминание разрасталось, словно опухоль. Жестокий смех. Изящная девичья рука, белая, словно сахар или цианид, рвет на клочки бумагу и бросает в камин останки стихотворения, бережно и трудолюбиво написанное самым аккуратным почерком, на который только способен начинающий юрист, до этого писавший только кровавые протоколы. - Идиот! Папа, посмотрите, какой идиот этот ваш Т. Спирс! А вы еще наняли его вызволять брата из тюрьмы... Т. Спирс холоден и спокоен. За белым воротничком никто не может увидеть, как заалела у него шея, никому не важно, что в кожу впечаталось невидимое клеймо. В конце концов, он всего лишь государственный адвокатишка, какого нанимают скряги и бедняки. Унижение - это его работа. Уже в тот момент он планировал свое самоубийство с тем же равнодушием, что и список покупок в магазине. Пункт А, пункт Б. Достать из дешевого сейфа пистолет, зарядить магазины, чтобы не было ни единого шанса на осечку. Надеть идеально выглаженный костюм и лучшие ботинки, чтобы респектабельно смотреться даже в картонном гробу. Сложить выполненные отчеты на письменный стол, чтобы контора могла воспользоваться ими посмертно. Лечь на кровать, нацепить на пистолет глушитель, чтобы не побеспокоить соседей. Прижать к уху подушку, чтобы квартирной хозяйке не пришлось прибираться. Т. Спирс не любил быть никому обузой, ни при каких обстоятельствах. И наконец - выстрелить. Огненное жало снова прошивает висок Уильяма и он приходит в себя, лежа щекой на паркете, тупо глядя в подкроватную пыль. - Уильям? Уильям, ты чего? - Кровать встревоженно скрипит, и рыжая голова Мэйлин свешивается с края кровати. - Я очки потерял. - Уильям быстро нашаривает томящиеся в углу бифокалы и выбирается обратно на свет божий. Мэйлин стряхивает клочья пыли с его пиджака и белого воротничка с сестринской заботой. - Прости меня за стихи. - Уильям отстраненно кашляет в кулак. - Это у меня так, сезонное... Апрель ведь тяжелый месяц для каждого жнеца. Люди так радуются, что дожили до весны, что от счастья им хочется убивать. Да и ты сама это прекрасно знаешь. Снова повисает тишина, плотная, как театральный занавес. Снаружи совсем стемнело, и дыхание города выравнивается. Лондон готовится отойти ко сну, его мужчины и женщины, негодяи и ангелы, убийцы и жнецы. Отряхнув рубашку Уильяма от налипшей пыли и более или менее вернув ему человеческий облик, Мэйлин нежно расстегивает на нем рубашку, с меткостью снайпера швыряет пиджак на спинку стула. Она мягко давит ему на плечи и Уильям повинуется, вытягиваясь на кровати, утопая в подушках, на которых еще витает запах Мэйлин, запах вишен, пороха и свежего белья. Мэйлин вскрывает ширинку его брюк, умело, как патологоанатом грудную клетку. Т. Спирс смотрит в сторону, на освещенные окна, отчаянно краснея, и мысленно благодаря Бога за то, что он создал ночь, скрывающую любое проявление человеческого стыда, оправданного или нет. Он чувствует, как искусные пальчики Мэйлин скользят вдоль его члена, как к нему на бедра опускается ее мягкая тяжесть, и как в конце концов вокруг него смыкаются ее тугие стенки. Незаметно для себя Уильям тянется за второй сигаретой, и, неумело зажигая ее, сшибает с тумбочки пепельницу. - Уильям? - Толчок. Еще толчок. Приближающееся блаженство - единственное, что, кроме сна, приближает бедняцкое существование Уильяма к человеческому. Ему совсем не хочется отвечать, не хочется вспоминать о том, к чему привела его первая проба пера, не хочется осознавать, что утром он снова вскинет на плечо секатор и пойдет на жатву. Ему нужно лишь одно - чувствовать вокруг себя Мэйлин, ее бархатные глаза и тугие стенки, ее гудящую кровь и бьющееся сердце, чувствовать ее везде, в его руках, на его губах, в спертом воздухе мансарды. - Да? - Мне очень понравилось. Толчок переходит в волну, и Т. Спирс задыхается от наслаждения, держа Мэйлин за круглые бедра, чтобы ее не затянуло в вращающийся перед его глазами городской мрак. Волна накатывает раз за разом, без промедления и предупреждения, и жнец изнывает в сладком удушии. Наконец прилив спадает, и жнец и наемница падают на гостиничные простыни, тяжело дыша. Спустя некоторое время, Уильям кладет очки на прикроватную тумбочку, по ошибке пристроив их прямо в пепельницу. Мэйлин делает то же самое, и двое забираются под одеяло, отстраненно целуя друг друга в первые попавшиеся места. По крыше начинает барабанить крупный дождь, и Уильям знает, что сегодняшней ночью он будет спать, как ребенок. - Мне правда понравилось. Тебе надо больше писать, - сонно произносит Мэйлин, рисуя пальцами невидимые узоры на бледной жнецкой груди. Уильям гладит ее по голове. - Я попробую. Я обязательно попробую написать что-нибудь еще. Мэйлин почти сразу же засыпает, но Уильям Т. Спирс еще долго лежит, вглядываясь в пятнашки вечерних огней на потолке мансарды. Незадолго до того, как окончательно провалиться в забытье, он ощущает в груди странную, единичную дрожь. Т. Спирс отмахивается от непонятного чувства, списывая все странности на приближающийся сон. Никогда, даже в самой бесстыдной мечте, Уильям бы не поверил, что его смерзшееся, скукожившееся в финик мертвое сердце внезапно шевельнулось и гулко сократилось.