true colors

Хэ Тянь никогда не понимал, почему все случалось вот так вот. Никак иначе. Почему его попытки заботы всегда проваливались, даже не преодолев половины пути. Все планы рушились, а на теле Гуань Шаня появлялись синяки не от его губ. Они просто появлялись. Сами по себе. Он не смел спрашивать откуда. Он давно перестал грубо действовать рядом с Мо. Было предельно ясно, что такое отношение к этому человеку не приведет к положительной реакции. Тем более, у кого подобное могло ее вызвать? — Не шипи, не маленький ребенок уже, - произнес спокойно Хэ Тянь, а от тембра его голоса по бледной, почти белой коже прошла дрожь. Мо молча сидел на краю его ванной, опустив голову вниз, чтобы Хэ мог обработать рану на шее. Не то чтобы Рыжий соглашался на это. Он вообще никого ни о чем не просил. Но если Хэ решил – значит, так тому и быть. Прихрамывая под дождем, Мо вовсе не хотел наткнуться на такую же мокрую, как он сам, псину с дурацкой кличкой Тянь. Тянь-Тянь. Действительно, словно кто-то залаял на заднем дворе. Каждое прикосновение холодных пальцев посылает электрический поток под тонкой кожей. А внутри происходило маленькое извержение вулкана. Дым, слова, тяжелые вздохи. Это было в легких Шаня в любую секунду, какую не выберешь. Но так не было всегда. Раньше его не было. Не было мыслей совершить нечто глупое, неосмысленное и совершенно безумное. Не хотелось прижать это тело к ледяной плитке со всей силы, что осталась в руках. Не хотелось прикасаться своей кожей к коже его. Сейчас все кажется до безобразия привычным. Это вколото, вбито в него гвоздями. Так же сильно, как заколачивают крышку гроба. Потому что его чувства давно уже вырыли ему могилу. Пока не ляжет серебристый иней на пелену его чертовых черных, как крыло ворона, волос, сердце будет тянуться, стараться дотронуться до чужого с таким диким усердием, что проще будет просто сдохнуть, чем отказаться. Мо вспомнил про магнолии, которые цвели. Ему всегда было интересно, что случилось бы, если б вдруг у него в груди выросло бы нечто подобное. Как бы быстро он задохнулся? Умер бы он счастливым. Ему нравилась легенда про ханахаки. Хоть и была смерть из-за цветов пропитана тоской. Но это было красиво. Умереть из-за собственных чувств. Он бы даже в таком случае посмотрел на собственную смерть. Цветы сломали бы кости, разорвав грудную клетку, а под худощавым хребтом скопилась бы лужа. Такая вязкая, темная и горячая. Словно лава от тех мелких извержений, наконец, вышла за пределы жерла. Лава, которая покрыла бы всего его. Весь его мир. А на месте, где нашли бы изуродованное тело в цветах, позже выросла бы ракита. Эксперты называли бы ее Salix Сaprea, Хэ Тянь бы просто звал ее ивой. Потому что он не был одержим растениями, ему и так неплохо жилось. Он бы сидел на скамейке под деревом, а оно бы склоняло свои ветви в сторону, где Мо, молодого юноши, погребена была могила. И ты не плакал бы, плакала бы ива. — Ты молчаливый сегодня, - тихо донеслось где-то прямо над ухом. И дыхание сбилось. — Мне не о чем с тобой говорить. Просто заглохни, и давай помолчим. И он молчит. Послушался, надо же. Никого в этой жизни не слушался еще так, как слушался Рыжего. Вот бы стать поэтом, музыкантом или художником с маслом в руках. Тогда бы он уже был бы твоим. Хотя бы в стихах, песнях или холстах, которые ты забивал бы далеко под кровать, надеясь, что они исчезнут, как тянущее, глухое где-то в районе сердца. Вспомнил бы все рассказы про разбитые коленки, про то, как приятно щемило, когда в детстве отдал какому-то мальчику свой собственный и единственный, и первый в жизни мяч. Потому что кому-то это было нужнее. Кому-то и сердце было бы нужнее сейчас. Тишина была его подругой, союзницей. Помогала расставлять все черновики и заметки, всю жизнь по местам. Жаль только вот, что Шань давно потерял, куда шел и к чему стремился. Жаль только вот, что он, кажется, потерял самого себя. Тишина была его подругой, да. Но так же она была его кошмаром длинною в жизнь. Потому что зачастую рядом никого не было: только он и эта звенящая пустота в ушах. И давящие мысли. Не имея понятия, что делать со всем этим, Шань раздирал грудь до кровавых полос, пытаясь заставить себя не чувствовать больше. Обидно, что он так и не осознал, что боль не в груди; она в голове. — Сними футболку. — Нет. — Тогда сниму сам, - Шань перехватил тонкое запястье своими пальцами и понял, что, да, кожа такая же ледяная, как плитка его ванной. Кажется, он не дышал. Так близко. Его кожа не такая уж и мраморная. Он сам не такой уж и мертвый. Глаза в глаза, кожа к коже. Почти немой вопрос на губах. Почти осязаемый, как дыхание на них. — Можно..? Нельзя, блять. Именно поэтому Рыжий так смотрел, а потом вдруг сорвался и, схватив за ворот, потянул с силой к себе. И вот, наконец. Губы на губах. Словно это правильно, как же. Так же правильно, как любые его мысли или действия. Но в голове впервые за долгое время глухо. Рыжий всегда думал, что был поклонником волн и шторма, грозы, сильного ливня. Кажется, из-за того, что вторая часть твоего сердца боится, ты начинаешь бояться и ненавидеть тоже. Вспоминаешь о том, что понятия не имеешь, каково это было бы, если бы встречал рассветы в огромной квартире с окнами от пола до потолка. Абсолютно не представляешь, что значит проснуться и увидеть перед собой это лицо. Не знаешь, как солнце проходит сквозь спутанные волосы, по цвету напоминающие дерьмовое кофе, что этот придурок пьет по утрам. Хотелось бы знать очень сильно, до хруста в пальцах, как Хэ выглядит спросонья. Есть ли у него след от подушки, слюна, стекающая по подбородку, расфокусированный взгляд. Показывает ли голос хрипотцу, светится ли улыбка, появляется ли морщинка из-за хмурых бровей. Мо только знал, в какой цвет окрашены стены на его кухне, как выглядит мятая майка с утра, какие отношения у Хэ Тяня с семьей. Теперь же он еще знал, какие на вкус его губы. И это могло стать одним из его любимых воспоминаний. Могло стать тем самым холстом, который он бы стыдливо запихивал под кровать среди прочего хлама, о котором не разрешал себе думать. Если туда заглянуть, можно будет увидеть Рыжего наизнанку. Это все сон, дурной кошмар, неразумное видение. Потому что Хэ Тянь отвечает губам губами, касается так, что чувствуешь, как пульс бьет под ладонью на шее, прямо под пальцами. Чувствуешь, как пульс целует их тоже. В легких нет воздуха, только его запах осел там. И так не хочется вдыхать после этого что-то другое. Руки будут постоянно тянуться к нему, пытаясь вспомнить тепло, которое ласково прижимается прямо к груди. Губы будут постоянно подрагивать лишь из-за мысли о том, что они познали вкус кого-то другого. Будет хотеться подойти, припасть, обнять. Держать рядом, в своих руках. Чтобы снова и снова чувствовать, как дрожат пальцы, как жжет губы и ощущается на коже след чужих рук. Он не сможет смыть с себя этого, оно въелось навсегда, теперь ему не отделаться. Последняя стадия, фаза. Последний этап. Теперь можно было шагнуть вниз. Кажется, у его чувств был черный цвет. Такой же, как его глаза, волосы, одежда, шторы на окнах и кофе. Такой же, как та самая ночь, когда ты не можешь сам себе объяснить, какого черта забыл здесь и почему решился прийти. Как ты вообще смог решиться? Как ты смог решиться сделать это? Если есть бог, существо или что-то свыше, то прошу, сломай мне грудину, да так, чтобы я не воскрес. Чтобы не просыпался утром с мыслями о том, что того, что было сегодня – не будет никогда больше. Я не хочу этого, прошу, сломай мне ключицу, и все кости, что поддерживают мою жизнь. Лучше подохну, свихнусь, навсегда позабуду, какими были его губы под моими. Но к прежнему мне, к прежней жизни…никогда-никогда не вернусь. Молю. Хэ отстраняется, не открывая глаз, а Шань следит за тем, как он дышит. Как небольшая улыбка появляется на обычно контролируемом лице. Ему даже кажется, что скулы розовеют под взглядом. Мо не мог поверить, что перед ним стоит этот парень, совершенно не закрываясь. Не пряча себя. Тянь аккуратно проводит кончиком языка по своей верхней губе, словно слизывая остатки вкуса Рыжего. Шаня. Лоб встречает лоб Хэ, и они так и молчат. Судорожное дыхание касается губ, а чужая рука все еще сжимает шею, боясь отпустить. Все еще не открывая глаз, Тянь ведет кончиком носа вдоль носа Шаня, легонько совсем притирается. От такой ласки внутри вновь ломаются кости, а жар разливается не только в груди, но и на лице. Мо чувствует, как он полыхает, из-за чего приходится закрыть глаза. Не хотелось видеть то, как на него посмотрит Хэ, когда заметит это не убиваемое смущение, распускающееся цветами на щеках, скулах, вдоль шеи. Когда пальцы брюнета задевают рану возле верхних позвонков, Мо дергается, почти рванув из рук. Теперь он не чувствует кожу на коже, нет тепла рядом. Но Рыжий знает, что взгляд одурманенных глаз смотрит прямо на него, стараясь перехватить внимание. — Что там случилось? Мо переборол себя, посмотрев выше, на лицо Тяня. Оно больше не было расслабленным. Брови немного нахмурены, нет пьянящей улыбки. Ждет ответа. Облизнув губы, Шань медленно отвечает: — Они били парня. Не то чтобы Мо занимался благотворительностью и всегда помогал тем, кто в беде. Просто в этот раз так вышло. Захотелось вмешаться. Впервые. Когда он направлялся домой из школы, был уже вечер. Его в очередной раз оставили после занятий. Такое себе наказание, если честно. Особенно, когда его партнеры вечно сливались, оставляя уборку классов на него одного. Рыжий предпочитал не задумываться о причине. Выйдя во двор, он обернулся на голоса неподалеку. Это была группка из трех старшеклассников, увлеченно издевающихся над каким-то парнем. Он был ниже их, прятал голову в руках, пока они толкали его, смеялись, бросали оскорбления. Однажды Шань был одним из них. Гроза всей школы, да? Но в какой-то момент его начало тошнить от подобного. Взрослел и понимал, что все это неправильно. Не так неправильно, как его тяга к другому парню. Это неправильно было намного хуже. Душило порой. Поэтому его глаза долго пронизывали картину перед ним, а затем он просто взял и пошел. В их сторону. — Чего это мы тут делаем? – он склонил голову, стоя за их спинами, но смотрел лишь на парня, сжавшегося в комок. — Ой, кто это пожаловал, - слышится голос, от чего аж пробирает. Захотелось уйти. Какой же он отвратный, боже, бля. – Валил бы ты, Мо-Мо. Если только не желаешь присоединиться, как в старые добрые. В этот момент рыжие глаза ловят напуганный взгляд из-под светлых прядей этого существа. Он заметно стал бледнее лишь от мысли, что Шань примет участие в данном мероприятии. Все знали, что Мо Гуань Шань бьет хорошо. И не мажет. — За что? – спрашивает Мо, не отрывая взгляда от ошалелых голубых глаз. Этот парнишка уже похоронил себя, когда услышал вопрос, это точно. Словно, узнав ответ, Рыжий убьет его мгновенно. — Да вот, представь себе, залипает на парней. Безбожно дрочишь на своих одноклассников, да? Может, и на нас тоже? Ловишь кайф, а? – кулак почти прилетает в челюсть, но Гуань хватает за локоть, останавливая удар. – Ты че делаешь? — Это ты, бля, че делаешь? – скинув сумку с плеча, Мо аккуратно подтянул рукава со скучающим видом, а затем посмотрел на парней перед собой. Избитый блондин явно уже умер внутри, увидев то, как черти заплясали в чертах Рыжего. Он подходит ближе, все отступают от этого пушечного мяса. Они думают, что Мо просто захотел ударить сам. Да, как же. Он наклоняет голову вниз. Парень уже стоит на коленях, а из его рта тянется густая слюна с примесью крови. Рубашка на нем в некоторых местах порвана, но не так, как губа на бледном лице. Голубые-голубые глаза вдруг встречают его, и Шань внезапно запинается об собственные мысли. Сколько ему вообще лет?! — Какая вам нахуй разница, на что у него встает? – резко произносит Мо, развернувшись, и его крепко сжатый кулак встречает лицо, секунду до этого имеющее ухмылку от уха до уха. Вокруг тихо. Кажется, каждого нечто сковало. Неожиданность, с которой Мо вновь бьет, сваливает одного из троих на землю. Именно это и послужило спусковым крючком. Шань знал, что идти на троих, - идея тупейшая из наитупейших. Да кто ж его остановит-то? В этом они с Хэ Тянем были чем-то похожи. По спине и бокам сыплются удары, некоторых из них иногда удается избежать. Дыхание выбивает из груди, в шее разливает адская боль, а в глазах немного мутнеет. Утешает лишь то, что он их порой задевает тоже. И удар у него не мажет. Никогда. Упав на землю, Шань не сдается. Когда получается, он долбит по ногам, коленным чашечкам, из-за чего рядом падает тело, на которое Шань вмиг забирается и бьет. Бьет, пока его все пытаются оттянуть, втащить как следует, чтобы не откачался. Бьет, руки в кровищи, не знает чьей. Ему хотелось убить этого подонка порой. А сейчас как никогда раньше сильно. Ударить хотелось настолько сильно, что череп бы под руками рассыпался, а язык застрял в глотке. Мо не знает, когда пришли учителя, почему они не ушли до этого. Не знает, почему они вообще появляются здесь и сейчас. Но, возможно, именно это спасает его от отключки. На нем не было травм, которые бы мешали его жизнедеятельности. Просто было дохрена тяжело дышать. И тело ломило. Голова звенела. Ничего такого, что он не ощущал раньше. Его поставили на ноги, задали пару вопросов, а тех придурков куда-то уволокли разбираться. Последняя часть не волновала вовсе. Опершись рукой на ближайшую стену, он сплюнул на землю, пытаясь вернуться в более или менее нормальное состояние. Солнце уже спряталось за домами и не грело. Холодок прошелся по спине из-за ветра. Мо задрал голову вверх, видя, что небо затягивает тучами. Скоро будет дождь. Дерьмо. Рядом послышался шорох, и Рыжий обернулся, чуть не упав из-за резкости движения, так как его тело еще не вернулось в норму, а ощущение некой дезориентации еще присутствовало. Открыв глаза как можно шире, Мо увидел перед собой мальчишку с теми проклятыми голубыми глазами. Из-за него все это было. Они смотрели друг на друга. И молчали. Парниша явно был все еще напуган, но выглядел он в десять раз лучше, чем Шань. Парень топчется, пытаясь что-то сделать или сказать, но слова так и не выходят. Мо не винит его. Он знает, какого это. Хотелось сказать, что каждый поступил бы так же. Но вот только правда в том, что каждый проходил мимо. Сегодня Гуань решил, что не хочет больше этого делать. — Не парься, - Шань отталкивается от стены, ероша волосы паренька, и проходит мимо. – Все нормально. Ты будешь в порядке. Шань почти доходит до ворот. Почти успевает завернуть. Почти забывает обо всем, что случилось. На лицо падают первые теплые капли дождя. — Спасибо, - тихо раздалось за спиной. — Били? За что? – спрашивает Тянь, перебирая волосы на мокром затылке Рыжего. Шань молчит. Долго молчит. Потом так же долго и пристально смотрит в глаза, пытаясь найти там что-то, что должно заставить его передумать, переосмыслить свои приоритеты, вкусы, привычки. Переосмыслить свое отношение к Хэ Тяню. — Ни за что, - слышится еле различимый шепот. Тянь хмурится, но не спрашивает снова. Лишь тянется и легко целует за ухом, а затем прижимает дрожащее тело к себе, обнимая. Шань не заметил, как крупные соленые капли стекали по лицу, впитываясь в футболку. В глазах пекло, а дышать было снова больно. Мальчик с голубыми глазами был младше его. Меньше. Не мог постоять за себя. Он должен был защищаться от людей каждый день. Потому что был другим. А потому одиноким. Ему совершенно точно не нравились девушки. И он не отказывался от того, кем был на самом деле. Даже если бы так стало легче. Кажется, именно тогда Шань кое-что понял о самом себе. Он был трусом. — Как тебя зовут? – не поворачиваясь, спрашивает Шань, чувствуя немое присутствие рядом. — Кианг, - прозвучало немного неуверенно. Но было ясно, что он теперь точно не боялся Мо. От этого становилось легче в груди. Хоть один правильный поступок должен же быть на счету Рыжего. — Почему ты один? – парень обходит его, становясь перед лицом. Волосы блондина выпачканы в пыли и крови. Лицо не лучше. Но эти глаза все еще сияют. — Угадай, - ухмылка проскальзывает на лицо Кианга. Теперь было ясно наверняка. Он будет в порядке. Они молчат. Снова. — Тебе стоит пойти домой, - говорит Мо, впиваясь взглядом в каждую пылинку на чужой коже. Сердце щемило. Он всегда проходил мимо. Видел, как издеваются. И проходил мимо. Всегда. Мо тошнило от самого себя. — Тебе не отвратительно? – вопрос - такой знакомый - вдруг звенит в ушах. Рыжий часто у себя спрашивает тоже самое. Шань молчит. Кианг не торопил с ответом. Этот ответ был важен. Для них двоих. — Нет.