Хрип отголосков

Одной из душных, стерильно выхолощенных ночей в больнице Шань просыпается, ощущая какую-то тяжесть на своих ногах. Смаргивая остатки сна, он медленно привыкает к темноте палаты, которая разбивается слабым светом полной луны и точками звезд, клыкасто заглядывающих в окно. Рука тянется к ногам, пытаясь нащупать то, что его разбудило, и стоит пальцам зарыться в чьи-то волосы – Шань тут же дергается назад и едва удерживает себя от постыдного писка. Глаза наконец могут хоть что-то различить в сумраке, и он действительно замечает чью-то макушку, уютно устроившуюся чуть выше колен. Очень уж знакомую макушку. Сердце пропускает удар, чтобы тут же зайтись нервным, лихорадочным стуком, бешеным тремором на грани приступа. Вот ублюдок! – вспыхивает в голове злое. Какого хуя он здесь забыл?! – догоняет его яростное. С ним же все в порядке?.. – перекрывает их тихое, робкое, смутно обеспокоенное. Последний вопрос против воли всплывает в сознании, когда Шань приподнимается на локтях – старательно игнорируя то, что пытается сделать это как можно аккуратнее, без лишних, резких движений совсем не из-за собственных перевязанных ран, – усаживается и нависает над устроившимся, как преданный пес, на его коленях Тянем, наконец получая возможность разглядеть его лицо. В полумраке, конечно, сложно судить, но Шаню оно кажется таким уставшим и изможденным; кажется, можно разглядеть синяки под глазами; кажется, можно разглядеть новую морщинку на лбу, которой раньше там не было. Херня, – пытается отмахнуться Шань, и не только потому, что в лунном свете чертовски сложно было бы такое увидеть. Ему попросту неоткуда знать, какие морщины на этом гребаном – идеальном, мать его – лице новые, а какие – нет. Неоткуда, понятно? Но дурацкая рука уже сама собой тянется вперед, туда, к складке между нахмуренных бровей, чтобы легко провести по ней большим пальцем, и почти почувствовать, как она разглаживается под прикосновением. Когда Тянь начинает шевелиться, Шань застывает, на секунду-другую решив, что тот проснулся, и почти испугавшись. Почти. Но Тянь просто утыкается ему в ноги еще сильнее и только когда хватка под коленями усиливается, Шань осознает, что его еще и оплели конечностями. Он опять едва не срывается на позорный писк – очень мужественный писк – и уже примеривается, чем бы потяжелее огреть тупую безмозглую голову у него на коленях, но… Но. Что-то останавливает. И в конце концов он просто сидит посреди кровати, как дурак, не зная, куда девать руки, чувствуя, как от тяжести чужого тела начинают затекать ноги. И боится лишний раз пошевелиться. И смотрит. Смотрит, смотрит, смотрит. Сейчас, когда это середина ночи, когда можно свалить все на сонливость, на помутнение рассудка, Шань разрешает себе это. Смотреть. Тянь выглядит таким непривычно уязвимым, устало-разбитым, подростково-угловатым. Будто весь только и состоит из этих самых углов, острых и опасных, отращенных в приступе тотальной ненависти и абсолютной внутренней боли; горького, прицельно накрывающего волной одиночества. Шань знает. Шаню это знакомо. Он сам отращивал такие углы. И опять не может удержаться. Пальцы зарываются в темные волосы, но в этот раз – почти осознанно, почти правильно, и Тянь во сне подается прикосновению, ластится, как изголодавшийся по нежности ребенок. Он ведь и есть ребенок – с ужасом понимает Шань, недолюбленный, недоласканный, одинокий ребенок, как он сам, и начинает казаться, что под его пальцами один из острых углов смягчается, оплывает воском и превращается во что-то новое, мягкое и покладистое. Когда Шань осознает, что за ним наблюдают внимательные серые глаза, он резко одергивает руку, которая вдруг начинает ощущаться так, будто ее сунули в догорающие каминные угли. Мысленно он чертыхается, материт себя последними словами и задается вопросом – сколько Тянь уже так наблюдает? Сколько он понял, пока наблюдал? И что вообще за нахуй он мог бы понять? Блядь. Тянь не шевелится, он продолжает прижиматься к ногам все так же крепко и сверкает сталью своих гребаных глаз, но в лунном свете эта сталь кажется жидким, плавленым, отчего-то послушным и податливым серебром – и блядь, что только за херня в голове. – Хэй, – в конце концов выдыхает Тянь хрипло, едва слышно, и дурацкое сердце опять пропускает удар. Это оно от неожиданности, – убеждает себя Шань, и почти верит. Почти. – Как ты? – продолжает Тянь все так же тихо, и Шаню хочется закатить глаза; и съязвить про отдавленные ноги; и поворчать про вторжение в личное пространство; и рыкнуть что-нибудь о ночных гостях, которых никто не звал и не ждал. А еще спросить – где ты был? Или – у тебя проблемы? Или – ты в порядке? Или – какого черта ты выглядишь так, будто неделю не спал? Но в конце концов он только бурчит себе под нос почти беззлобное: – Живой. А Тянь отзывается смехом. Таким хриплым и мягким; таким неожиданно, до странного хрустально-искренним, будто среагируй на него неправильно, ответь что-нибудь не так – и тут же разобьется, осколками влезет под кожу. Мысленно Шань зло рычит на себя – ну что за херня опять, вот только в груди этот смех разливается таким страшным, таким неотвратимым теплом, и это Шань тоже предпочитает игнорировать. Потому что это неправильно. И непонятно. И господи блядь пошло оно нахуй. Голос Тяня нагоняет его где-то на полпути к самообману, к игнорированию очевидного, к стадии отрицания, к сердечному приступу и извержению вулкана в собственной голове. Что именно такое очевидное Шань игнорирует, он сам не понимает. – Тебе нужно поспать, – все так же хрипло, и Шаню хочется огрызнуться, и обложить трехэтажным, и переломать ребра, и наконец согнать со своих чертовых колен. Но вместо этого он только кивает и откидывается на подушки прежде, чем ляпнет какую-нибудь глупость из тех, которых в голове быть не должно. Например, что-нибудь о том, что судя по виду Тяня – это ему не мешало бы выспаться. И выбрать для этого что-нибудь поудобнее чужих худощавых, жилистых ног. Так что он просто опять укладывается на кровати и закрывает глаза, игнорируя вулкан в голове, и теплоту в груди, и чужой вес на своих ногах. И почти удается убедить себя, что прикосновение теплых, растрескавшихся губ к голой лодыжке ему только померещилось. Почти.