Хрип отголосков

Хэ Тянь – ублюдок гребаный, он даже съебаться не может так, чтобы без хреновой драмы и дохуищной эпичности. – Темноты боюсь, – говорит Тянь, пока Шань цепляется за дверной проем – докатился, блядь, – не давая вытащить себя из квартиры. Ага, как же, темноты он боится. Видели идиотов, которые на это дерьмо повелись бы? Ну, так вот один такой, думает Шань. Потому что недоверие и скептицизм очень быстро сменяются сомнением, стоит ему вспомнить, как колотило Тяня во сне, как он звал на помощь и как цеплялся за руку… а если действительно боится? – Ха? Хочешь, чтобы я от смеха зубы потерял? – пытается ерничать Шань, но к собственному ужасу слышит в своем голосе куда меньше насмешки и куда больше напряжения, чем рассчитывал. Идиот доверчивый. И не то чтобы он переживает. Нет. Ни капельки. Такой амбалистый хер со стальным прессом – он проверял собственным кулаком, – и стальными кулаками – он проверял собственным прессом, – как Хэ Тянь уж как-нибудь доберется до дома, даже если вдруг и впрямь боится темноты. Но… Но. Шаня, вообще-то, никто и не спрашивал, хочет он провожать этого мудака или нет – можно сказать, поставили перед фактом. Все, что он успевает сделать перед тем, как его все-таки выволакивают на улицу – это в последнюю секунду сдернуть куртку с вешалки. Так что у него не было выбора. Вот и все. Главное, почаще себе это повторять – а там и поверить получится... На улице действительно оказывается прохладно и мысленно Шань, кутающийся в куртку, радуется своей предусмотрительности. Чему он совсем не радуется – так это руке Тяня на собственном плече. Потому что, во-первых – руку Тяня туда никто не приглашал, какого хуя вообще? Во-вторых, из-за этого Тянь оказывается близко. Слишком близко. Пиздец, как близко. Так близко, что, когда он поворачивает голову в сторону Шаня и начинает говорить, ухо опаляет горячим, на контрасте с холодным воздухом, дыханием. Блядь. В-третьих, попытки выбраться из захвата работают с точностью до наоборот. Чем больше Шань прилагает усилий, чтобы отодвинуться – тем сильнее сгиб локтя прижимается к шее, тем крепче становится хватка, тем они друг к другу ближе, хотя куда уж ближе-то господиблядь. В-четвертых, Шань дрожит. И можно было бы объяснить самому себе, что это все от холода, да, гребаный холод, вините его! Вот только Шань – пиздец какой предусмотрительный, ебаный ты ж нахуй, – прихватил куртку, сбоку к нему прижимается теплое тело, и ну какой холод-то, а? А гордость возмущенно вскидывается и не разрешает обмануть себя тем, что это он от страха перед Тянем. Так что Шань просто… дрожит. Треморят руки, треморят плечи, в груди треморит нахрен свихнувшееся сердце. И объяснить себе это Шань никак не может, как не может объяснить и то, почему дрожь усиливается, когда Тянь опять начинает говорить и это его дурацкое дыхание возле уха, чтоб его, или почему вдруг становится ни холодно, ни тепло, а, сука, жарко, жарко так, что едва не бросает в пот. Остается только надеяться, что Тянь всего этого дерьма не замечает. Хотя, если бы заметил, то наверняка уже отпустил бы на эту тему какую-нибудь гнусную шуточку – так что можно выдохнуть. Наверное. А потом Тянь говорит это свое: – Мне холодно, – и у Шаня в голове проносится – везет, сука хвастливая, но тот уже продолжает. – Одолжи что-нибудь накинуть. Мысль о том, чтобы избавиться от куртки, кажется довольно заманчивой, но… Вот так вот просто взять – и помочь этому мудаку по первой же просьбе? Шаня передергивает. Ну уж нет. – Обойдешься, – недовольно бурчит он. – А та куртка, что я тебе давал? – тем временем подъебывает эта ехидная мразь, и Шань шумно выдыхает – его довольно бесцеремонно швыряет в воспоминания. Тяжесть чужой куртки на плечах. Тихое и ровное: «Снова врежу», – в ответ на попытки сопротивляться и упрямиться; чужие руки, поправляющие ворот куртки, едва уловимо задевающие большими пальцами шею. Еще тише и еще ровнее: «Впредь не держи все в себе», – и что-то в тоне, ощущающееся на уровне чувств, что-то едва уловимое, нечитаемое, неясное; что-то, что читать и понимать совсем не хочется. И это чертово постыдное жжение в собственных глазах – не привык, чтобы вытаскивали из дерьма; не привык, чтобы кому-то было не посрать на него; не привык, чтобы заботились, даже вот так, грубо и не давая выбора. Как результат – благодарность, смешанная с непониманием, с желанием то ли врезать, то ли попросту трусливо сбежать; только от этого мудака попробуй сбеги – достанет даже с того света. Достанет, чтобы еще раз убить – в назидание, – а потом еще раз вернуть; у Хэ Тяня сдвиг конкретный и увлечения под стать ему. Эти воспоминания и мысли раздражают, бесят до невозможности – Шань старательно от них отмахивается. – Выкинул, – нагло врет он в ответ и то ли раздраженно, то ли смущенно отворачивается, пытаясь проглотить странный ком в горле. Потому что куртку и впрямь нужно было выкинуть. Или вернуть. А лучше – вовсе сжечь к хуям, с особым наслаждением. И Шань знать не знает, какого черта это никому не нужное дерьмо до сих пор делает под его кроватью. – Бессовестный, – беззлобно хмыкает Тянь и дает подзатыльник, еле ощутимый, совсем легкий, едва ли не ласковый – слово неожиданно всплывает в голове, и Шань тут же открещивается от него, делает вид, что это не его, ему подкинули! А потом Тянь вдруг… окончательно убирает руку, отходит на несколько шагов, и когда тепло его тела перестает согревать, Шаня резко бросает из жара в холод, от которого куртка не спасает. Ничто от этого холода не спасет. Господиблядь. Тянь отходит, бросает: «Я пошел». Метр, второй, третий. Шань рассеянно трет затылок. Тепло прикосновения тает. Сдергивает куртку с плеч. Все равно не помогает. Комкает ее в руках. Замерзнет же, придурок, вот куда поперся? – Хэ Тянь! – зовет и бросает – Тянь ожидаемо разворачивается в последнюю секунду и ловит куртку. – Мы квиты, – говорит Шань. Но вспоминает все, что Тянь для него сделал помимо сраной куртки, и думает: «Нихуя». Тянь напоследок улыбается. Сердце треморит. Шань в душе не ебет, что за херня с ним творится. Понимает одно – это пиздец. И конечная. Потому что Тянь уходит вместе с его курткой – а кажется, забирает с собой что-то куда более важное.