Хрип отголосков

Шань думает – что-то с этим пиздюком не так. Шань смотрит на него. Наблюдает за ним. Не то чтобы у Шаня есть хоть какой-то ебучий выбор – он же постоянно здесь, маячит, мелькает, улыбками этими своими сверкает, состоящими из низкопробного стекла и ублюдочности. Шань гадает – что будет, если эту улыбку разбить? Если костяшками пальцев стекло – в крошево, и ублюдочность – в месиво? Шань думает. Смотрит. Гадает. И ждет. Ждет, когда же уебка наконец отпустит. Ждет, когда же перестанет маячить и мелькать, резать блядскими улыбками сетчатку – по касательной. Когда же наиграется, нашутится, напиздоболится. Когда же закончатся эти вечные «Рыжий», и «хватит хмуриться», и «приготовь мне ужин», и руки эти постоянно лезущие, хватающие, пальцы эти длинные – на сгибе локтя, на плечах, на задней стороне шеи. Когда же закончится эта серость-сталь-хмарь, которая из глаз напротив сочится и размазывается по всей сраной жизни Шаня, как бездарным художником по полотну. Когда же закончится весь Хэ-гребаный-Тянь. Когда же. Вот только не заканчивается. Не отпускает. Пиздюка все больше, и больше, и больше – и что-то с пиздюком не так. И дело не только в том, что ему бы жить своей мажорской распиздатой жизнью – а он вместо этого доебывается до жалкой беспородной шавки вроде Шаня, да еще с таким видом, будто занятия интереснее никогда нахрен не находил. Хотя и в этом, конечно, тоже. Просто Хэ Тянь улыбается – в тысячный раз, и в тысячный раз от улыбки его фонит стеклом и ублюдочностью, и в тысячный раз Шань думает, что будет, если костяшками пальцев – по кромке этого стекла. И в тысячный раз Шань задается вопросом – а будет ли что-нибудь? Там, за этим тонированным стеклом – там есть вообще что-нибудь кроме пустоты пропасти и протяжного эха на тысячи, тысячи, тысячи сраных миль? И Шань матерится мысленно, и отворачивается, и уходит, уходит, упиздовывает оттуда к чертям, к чертям от этой улыбки, и этого стекла, и от вопросов ебучих в своей голове. К чертям – от чертей в серой стали, в стальной хмари, в глазах бесцветных, которые следят за ним цепко-пристально, неотступно, беги хоть на другой конец света, Гуань Шань, все равно нихрена не сбежишь. Пиздюка не отпускает. И с пиздюком что-то, блядь, не так. Шань знает, что делать, когда Хэ Тянь ведет себя, как мудак – в жизни Шаня и до было достаточно мудаков, он и сам себе в достаточной степени мудак, чтобы знать. Иногда его может наизнанку ужасом выворачивать, иногда его может опрокидывать наземь до разбитых коленных чашечек – но он в состоянии этот вполне знакомый, почти родной ужас проглотить, он достаточно выдрессировал сам себя, чтобы подняться, игнорируя больной вой разбитых коленных чашечек и вдавленных в желудок позвонков. Шань понимает, что делать, когда Хэ Тянь начинает творить лютую дичь, пока в глазах его – серость-сталь-хмарь – мелькает что-то почти безумное. (почему-то всегда только почти) Это – привычное. Знакомое. И Шань в состоянии с этим справиться. С чем он оказывается справиться не в, нахрен, ебучем состоянии: так это с Хэ Тянем, который протягивает руку и вместо того, чтобы вмазать кулаком под ребра – ладонью по ребрам скользит, обхватывая, и помогает подняться. С пиздюком же что-то. Неебически. Не так. Не так, когда он обхватывает пальцами заднюю часть шеи Шаня, и вместо того, чтобы надавить, подчинить, – успокаивающе шепчет «я здесь», пока Шаня рвет на заднем дворе ресторана. Не так, когда он притаскивается к Шаню на работу, и напяливает грязный фартук, и ведет себя, будто таскать продукты – самое, блядь, увлекательное занятие в его жизни. Не так, когда он подставляется, чтобы защитить тушу Шаня – свою подставив вместо него под удар и попутно едва не сдохнув. Не. Так. Но потом он творит какую-то дичь, потом срывается в лютую херню, потом он опять мудак – и в его серости-стали-хмари то самое, почти безумное, и опять Шань весь – ужас и разбитые коленные чашечки, хотя ужаса-то и нет уже почти, но уж лучше пусть будет, так же привычнее и знакомее. И все опять становится привычным. и. знакомым, и планеты возвращаются на свои ебучие орбиты, и пусть будет Хэ Тянь-мудак, с ним привычнее и, нахуй, знакомее, с ним Шань знает, как справиться. Знает. Чего он нихуя не знает – так это как справиться с ключом в кармане – и с гитарой в шкафчике, и с этой фотографией долбаной, господиблядьбоже, и с тем, что там, за ребрами происходит. Что делать с этой войной внутри, которую Шань безнадежно проигрывает. Шань знает, что делать с ужасом перед Хэ Тянем-мудаком. Знает, как справиться. Знает, как огрызнуться и вырваться, как когтями ответно грудину вспороть – хотя бы попытаться, блядь. Знает, как поднять себя с изломанных в труху колен и заставить тащиться дальше. Чего он не знает – так это что делать с этим, другим Хэ Тянем. Что делать с Хэ Тянем, который шепчет «я здесь», который прикрывает собой, который заботится, ластится, который, блядь, лезет с этой ебучей поддержкой на ебучей фотографии, который хрипит уязвимым «спасибо», когда Шань вытаскивает его из кошмаров. А Шань же не пытался его ниоткуда вытаскивать, Шаню же оно нахрен не нужно, Шань же… Блядь. И пальцы судорожно цепляются за фотографию, и гитара – она все еще там, в шкафчике, и притрагиваться к ней страшно, и вообще – страшно, и это тот страх, к которому Шань не привык, с которым не знает, как, нахуй, справиться. И даже со всем этим уебским спектаклем, со своими идеалистичными мечтами Цзяня о группе, Шань может вспомнить только один раз, когда он забылся в присутствии Хэ Тяня – и залип на витрине с гитарами. На витрине, за которой – мечта, запрещенная даже к тому, чтобы о ней, сука, думать. За которой – жизнь, которой у Шаня никогда не будет. Один долбаный раз – а этот мудак запомнил. Запомнил, чтоб его. И что эта тупая псина может понимать, что может знать, и какого хера он вообще вечно лезет, куда не просят, какого хера размахивает своей уебской, никому здесь нахуй ненужной поддержкой-заботой, как белым флагом, какого хера… Какого. Блядь. Хера. И Шань зарывается пальцами в волосы, и голова клонится куда-то туда, к земле, а пиздюка нет – его нет, блядь, нигде нет, и Шань не искал, конечно – разве что врезать хотел, да, вот только врезать некому, и стиснуть до сломанных ребер в своих руках тоже некого. А за собственными ребрами бомбардировки полномасштабные, там целые города канут в лету и остается только пепел, от Шаня всего – только пепел, и что ж ты творишь, Хэ Тянь, ублюдок, что ж ты творишь… А потом Хэ Тянь вдруг – здесь. Хэ Тянь чуть щурится. Хэ Тянь облизывается гребаным довольным котом. Хэ Тянь что-то говорит о мечтах – но Шань едва ли его слышит, едва ли слышит вообще хоть что-то за мощными взрывами в своей долбаной грудине. А потом Хэ Тянь одной ебучей рукой поднимает его – потому что, конечно. Ну конечно же, блядь. У Хэ Тяня на каждый хороший поступок – проеб. На каждый проеб – хороший поступок. Сраное равновесие. Наверное, если он однажды подряд два раза что-то хорошее сделает – весь ебучий мир рухнет карточным домиком. И Шань в этот раз даже почти не сопротивляется. Почти. Шань только бурчит что-то, и это что-то какого-то хера совсем не звучит так взбешенно и яростно, как хотелось бы; Шань только куртку на голову натягивает, чувствуя, как полыхают уши, и лицо, и весь он – полыхает, и пытаясь спрятаться, спрятаться, вот только хер там от Хэ Тяня спрячешься; Шань только бурчит Хэ Тяню куда-то в макушку – «тупая псина», и не столько слышит, сколько ощущает мягкую вибрацию ответного смеха. А перед глазами против воли – улыбка. Но не та стеклянно-ублюдочная. Не та, которую хочется разбить и проверить, есть ли за ней вообще хоть что-нибудь. Шаню кажется, он знает, что скрывается за этой улыбкой, редкой и убивающе-мягкой – там пульсирует то уязвимое и доверчиво подставленное, что разбивать совсем не хочется. Блядь. И за ребрами вдруг становится тихо-тихо, временное перемирие, военные действия приостановлены; только сердце колотится отчаянно, истерично, отсчитывает ударами секунды до ядерного взрыва, и Шань утыкается носом Хэ Тяню в макушку, пока тот продолжает его нести, и думает: ну и хер с тем, что с этим пиздюком что-то не так А потом – добивает себя мысленно. Бах. Ядерный взрыв за ребрами. …только пусть его никогда не отпустит