Хрип отголосков

Весь его мир рушится. Все, что он знал – рушится. Все, во что когда-либо верил. Рушится. Рушится. Рушится. И он сам рушится. Обрушивается на колени и прижимает к себе комок меха, чувствуя, как его несмело и едва уловимо – но знакомо, так, сука, знакомо, – лижут мягким сухим языком куда-то в щеку. И Тяню бы изоленту, чтобы склеить себя. Чтобы не развалиться сейчас на куски. Чтобы создать привычную видимость целостности, пока там, за этой видимостью, за призрачной оболочкой – мили и мили обломков, оставшихся от старых, разоренных войной миров. Вот только изоленты нет. И он разваливается. Разваливается. И он думает только о том, как бы не придавить осыпающимися обломками щенка в своих руках. Вот только это уже не щенок. Это пес. Старый, верный, преданный пес, у которого хвост принимается слабо, но счастливо дергаться из стороны в сторону, когда Тянь прижимает его к себе – и где-то внутри поднимается иррациональная, глупая надежда, что и он тоже помнит. Помнит. Пес, которому осталось всего несколько дней. От осознания этого еще один изрядный кусок отламывается от Тяня и ухает куда-то в бездну. Его руки судорожно прижимают комок шерсти к себе ближе. Еще ближе. Слышится жалобный скулеж, и это приводит в себя лучше оплеухи, заставляя немного ослабить стальные объятия. Заставляя слегка отстраниться, на считанные доли дюйма, чтобы заглянуть в лохматую морду. Чтобы заглянуть в черные глаза-бусины, которые у Тяня на подкорке выжжены. И вдруг он снова ребенок. И вдруг он снова там, сносимый быстрым сильным течением. И вдруг его руки снова тянутся туда, к светлой шерсти, пока чужие-родные-знакомые руки тянутся к нему самому. И он снова – комок дрожи и страха, и леденящий холод целует его под кожей, выводя узоры по изнанке, как по стеклу. И Тянь цепляется, цепляется за светлый мех, цепляется за штанину брата, цепляется за прошибающий до костей ужас. И он опять – дрожь. Но совсем не от холода. И он глотает соль. И он просит. Он умоляет. Он смотрит на того, кто всегда был кумиром. Иконой. Личным божеством. И божество говорит: – Закопал. И божество вдруг превращается в личного беса, открывающего врата в ад и насильно туда швыряющего. Тянь моргает. Вздрагивает. Перед ним щенок – не щенок, напоминает Тянь себе через силу. И он сам больше не ребенок. И в квартире тепло, вообще-то, и дрожать ему не из-за чего, ему ведь не холодно, совсем не холодно. Он ведь вовсе давно позабыл, что такое страх. Годами себя убеждал, что позабыл. И сейчас Тянь может убедить себя, что это не тот самый пес. Ведь столько лет прошло. Слишком много лет. Это может быть другая собака. Это может быть всего лишь совпадение. Случайность. Обман. Тщательно выстроенный братом план. Это может быть… Тянь заглядывает в глаза-бусины. И знает – нет, не может быть. Ведь эти глаза-бусины. Ему. В подкорке. Выжжены. И он зарывается пальцами в светлую теплую шерсть, и он держится, держится, и он ищет в этом свое заземление, ищет вещественное доказательство того, что все это происходит на самом деле, что это не сон, не какой-то ебанутый трип. И в голове его – пульсирует и бьется одно-единственное слово. Резонирует со стуком изгнившего до наискось сердца. Эхом разносится в пустоте разрушенных войнами внутренностей. Закопал. Закопал. закопал закопалзакопал И Тянь не может. И он утыкается носом в шерсть, в тепло-тепло-тепло. И ему вдруг хочется другого тепла, рыжего, яркого. Ему хочется к этому рыжему пламени, хочется в это рыжее пламя, чтобы сгореть, сгореть до-ебучего-тла. Весь его мир рушится. Все, что он знал – рушится. Все, во что верил. Рушится. Рушится. Рушится. И ему хочется уткнуться в острую ключицу и попросить. Держи меня, Рыжий. Потому что в этом рушащемся мире, в этой ебаной локальной личной катастрофе, которая не оставит после себя ничего от того, что Тянь выстраивал для себя годами, ничего от того, что Тянь выстраивал из себя. Это остается его последней константой. Надежной. Нерушимой. Маяк посреди бушующего моря. Рыжий обматерит, и пошлет, и зашипит разъяренным уличным котом. Но. Рыжий. Удержит. Потому что всегда держит. Потому что всегда оказывается рядом, когда Тяню это нужно, не давая провалиться за край пропасти, у которой Тянь так часто балансирует. Но сейчас его нет. Его нет. А так хочется, чтобы был. Так отчаянно хочется протянуть руку – и… И рука сталкивается только с теплой мягкой шерстью. А в голове резонирует. Бьется и пульсирует. закопал закопал закопал… …не закопал Истеричный залп орудий прерывается тихим, но весомым. Тотальным. Неотвратимым. не закопал, Хэ Тянь И почему-то у этого весомого и неотвратимого – голос Рыжего. Тепло Рыжего. И оно под ребрами колется иглами – больно, но нежно. Как войти с морозной улицы в тихий уютный дом. И Рыжего нет – но он здесь. Здесь. Всегда – здесь, в диафрагме. Весомо. Тотально. Неотвратимо. И Тянь годами убеждал себя, что разучился бояться – вот только нихрена же. Нихрена. Ему страшно, до трясущихся поджилок, до тошноты, до абсолютного внутреннего разрушения страшно. Страшно потерять. Разбить. Страшно не удержать и не сберечь. Страшно, что вот это, такое ценное, солнечно-рыжее, теплое, яростное, в руки его попавшее – в этих самых ебучих руках никогда не будет в безопасности. Тянь годами пытался стать сильнее. Годами ковал себя из стали, чтобы однажды иметь возможность защитить. Потому что тогда, годы назад, он не защитил. Тогда он был беспомощным, слабым, жалким. Ни на что не способным. И брат преподал ему важный жестокий урок, который Тянь никогда не забывал. И щенка больше не было – и виноват в этом был Тянь. И если с Рыжим однажды… Если… Вот только урок оказался фикцией. А под пальцами – шерсть. Не щенка. Старого, верного, преданного пса. Пса, у которого хвост все еще слабо мечется из стороны в сторону, когда Тянь прижимает его к себе сильнее, близко – но бережно. Пса, у которого была долгая и счастливая жизнь. Жизнь, которую этому псу подарил его брат. Пса, которому осталось. Несколько. Дней. В глазах вдруг начинает нестерпимо жечь – но Тянь стискивает зубы крепче. Сглатывает. Сглатывает. Зло гонит это жжение, гонит и гонит. Ему нельзя. Никак нельзя. Не здесь. Не сейчас. Никогда. Он же знает, почему брат это сделал. Понимает, зачем было то закопал. Осознает, что брат бы действительно закопал, но… Но. И это но все решает. Потому что это но – мягкая шерсть под пальцами Тяня. И он зарывается в эту шерсть сильнее. И он прячет в ней жжение, на которое у него нет права. И он прячет в ней страх, от которого годами бежал – вот только страх догнал его. Догнал. Догнал рыжими волосами и яростно-теплыми глазами, догнал бесконечной руганью и надежной хваткой длинных пальцев, которые вытаскивали Тяня из кошмара. Догнал пламенем, которое там, внутри Рыжего, ревет яростно, неукротимо, и сгореть бы в нем. Сгореть. Вот только оно не сжигает. Оно греет. Отогревает давно замершее, обросшее арктическими льдами. И Тянь ковал себя из стали и силы, вот только ничерта не выковал. Вот только он все еще – слабый и жалкий, беспомощный. Вот только брат бросает равнодушное «перевод в другую школу» – а Тяня швыряет в чистый концентрированный ужас, как на очередной круг личного ебаного ада. И страх. Страх. Страх. Он же неотступно следует за Тянем по пятам. Следует с той секунды, как он встретил Рыжего. И он все растет с каждым днем. Растет с каждой минутой, проведенной рядом с Рыжим – с каждой секундой, проведенной от Рыжего вдали. И Тянь задыхается этим страхом. Страхом того, что он разрушит Рыжего. Что не сможет защитить. Что он потеряет его так же, как… Вот только щенок – вот он, в его руках. Не щенок. Старый, верный, преданный пес. Пес, которому долгую, счастливую жизнь. Подарил. Брат. Неважно, как долго Тянь пытался стать силой и сталью, чтобы суметь однажды защитить, чтобы то «закопал» никогда не повторилось. Но сейчас, обнимая старого умирающего пса, он вновь превращается в дрожь и слабость. И все, о чем может думать – это Рыжий, Рыжий, Рыжий. Рыжий затапливает его мысли надежно, затапливает надежно все его нутро и всю жизнь, которая была такой бессмысленной и пустой до него. Все, чего Тянь может желать – это Рыжего защитить. И цена вдруг перестает иметь значение. И Тянь хрипит: – Брат… Брат. Когда-то – кумир, икона, личное божество. Позже – личный бес, швыряющий в милостиво раскрытые адовы врата. Сейчас – хладнокровная, безжалостная, исправно выполняющая приказы машина. Брат. Пальцы ласково скребут пса за ухом, и Тянь чувствует, как в нем слабо трепыхается маленький мальчик, восторженно глядевший когда-то на своего старшего брата. Мальчик, у которого старший брат отобрал мечту. Мальчик, в тайне от которого старший брат его мечту сберег. А ведь Тянь считал, что этот мальчик давным-давно мертв. А еще он считал, что давно разучился бояться. Хах. Весь его мир рушится. Все, что он знал – рушится. Все, во что когда-либо верил. Рушится. Рушится. Рушится. И он сам рушится. Но это неважно. Потому что среди этих разрушений нет ничего, по чему Тянь будет скучать. Потому что единственно важное, солнечно-рыжее, пылающее и греющее – оно осталось нетронутым. Оно все так же колется под ребрами болезненной нежностью. Только бы сохранить это. Только бы сохранить. И где-то там, среди масштабных разрушений всего гнилого и страшного, что строилось годами, находит себе место новое знание. Знание, которое не будет убивать годами. Однажды брат сберег то, что было Тяню важно. Сбережешь ли ты того, кем я дышу? И Тянь сипло выдыхает куда-то в светлую мягкую шерсть, чувствуя, как слабая отчаянная искра вспыхивает среди пепла внутри: – Помоги мне еще раз…