Хрип отголосков

Дело в том, что Тянь почти забывает о боли. Почти забывает о боли, пока Рыжий – концентрат беспокойства и заботы, пока он срывается в крик и страх. Почти забывает о боли, пока Рыжий позволяет вжаться лицом себе в плечо, пока не отталкивает и не рычит, пока он здесь, совсем близко, рядом, рядом, рядом, пока его тепло – под кожу, и греться, греться, греться бы бесконечно. И Тянь тает. Тает. Тает. Вековые льды тают, разливаются подреберным океаном, затапливают пепельные города внутри, разоренные давней проигранной войной, многочисленными битвами с их подорванными минами – и дышать, дышать почему-то получается. Дышать. Вдох. И выдох. И рыжий огонь льется через глотку в легкие, опаляет изнанку живительно, и больно же, охуительно, восхитительно больно… Почему так больно? Ах, да. Ему же глаз чуть не выбило, точно. Но об этой боли Тянь почти забывает. Почти забывает, пока чувствует пальцы Рыжего на своих плечах, на предплечьях, на запястьях, и где-то глубже, глубже, глубже, пока Рыжий не бежит от него, как от тотальной разрухи, как от своего личного апокалипсиса. Пока Рыжий касается – и себя касаться позволяет. Пока Рыжий рядом. Рядом. Рядом. А глаз, вообще-то, болит адово – мелькает здравое где-то на краю сознания, – но Тянь почти забывает. В его жизни была боль и похуже. Его боль – здесь, совсем рядом, на расстоянии выдоха. Смотрит на него теплыми беспокойными глазами. Держит его мозолистыми сильными пальцами. У его боли волосы цвета солнца. Душа цвета огня. У его боли – весь Тянь, со всем своим гнилым изломанным нутром. Только бери. Бери, Рыжий. Вот тебе легкие. Печень. Сердце. Вот тебе весь я – препарированный, разложенный на составляющие. Весь, как на ладони. Со всеми своими ебучими надломами и острыми сколами, и прости, прости, если об эти сколы тебе вечность раниться. Прости. Я не хочу этого. Я никогда не хотел. Прости. Только забери меня себе, Рыжий. Забери. И Рыжий вдруг – не отшатывается. Рыжий вдруг – не бежит. Рыжий смотрит на него теплыми беспокойными глазами, и страха в этих глазах – от дна до самого, самого края, так, чтобы через край ему литься. И страх этот не перед Тянем. Страх этот, такой редкий, такой ценный страх – за Тяня. И за этот страх Тянь готов молиться. Готов колени себе в ебучих молитвах за него сбить. Готов регулярно избивать себя до полусмерти, готов живот себе вспороть, готов вмазаться на полной скорости в бетонную стену, до перемолотых в кровавую кашу костей и кишок. Готов. Только бы Рыжий смотрел на него так. Только бы Рыжий так касался. Только бы Рыжий позволял так касаться себя. Только бы Рыжий не бежал. Не бежал. Не бежал от него. Только бы вместе. Рядом. Арктическим холодом Тяня к обжигающему, пламенному рыжему теплу. Только бы. Всего лишь подбитый глаз – небольшая цена за такого Рыжего. За возможность убедиться – нихрена Рыжему не плевать, сколько бы ни пытался доказать обратное; пусть даже дело только в обостренном чувстве вины. За возможность ткнуться ему лицом в сгиб шеи, зарыться носом в ключицу и дышать, дышать, дышать, желая остаться в этой ключице жить. Сейчас Тянь почти мечтает о том, чтобы его на регулярной основе избивали в какой-нибудь сраной подворотне, мечтает каждый день существовать, всю свою жизнь долбанную существовать так – измазанным гематомами, выпотрошенным переломами, только бы Рыжий всегда… Всегда… И. Господи. Какой же он мазохист. Гребаный больной ублюдок. И. Господи. Рыжий бы подбил ему и второй глаз. Для симметрии. Если бы услышал мысли Тяня. И. Господи. Я не то чтобы сильно верующий. Но готов уверовать. Если ты сохранишь меня в этой секунде навечно. Господи. А потом Рыжий касается кончиками пальцев щеки Тяня, осторожно и бережно, так ласково, что под ребрами вспыхивает сверхновая, и больно, больно так, что о физической боли как-то окончательно забывается. И Тянь тает. Тает. И подреберный океан – бесконечным потоком. И пепельные города – на его дне с новым вдохом. И соль жжет внутри. Жжет застаревшие рубцы и сколы. Слизывает гниль. И пепел. И кровавые реки, растворяя их в бесконечности океанских глубин. Оставляя после себя что-то новое. Что-то исцеленное. Рыжий прикасается к нему – и Тянь уверен, что никакой медпункт ему не нужен. Что Рыжий способен что угодно в нем исцелить одним своим касанием. И Тянь вжимается лицом Рыжему в ключицу сильнее, основательнее. И Тянь жалеет только о том, что все же не додумался избить себя сам куда раньше – и радуется, что Рыжий его мыслей не слышит. И Тянь сипит на выходе, цепляясь за все свое отчаянное, надломленное; цепляясь за отголоски жалости, которую он всегда презирал – на которую готов положить всю свою жизнь, как на эшафот, если это будет жалость Рыжего. Если хотя бы так получится Рыжего к себе привязать. Если хотя бы так Рыжий будет рядом. Будет смотреть теплыми беспокойными глазами. Будет касаться – и позволять касаться себя. Просто. Будет. В пределах существования Тяня. И Тянь такая мразь. И ублюдок больной. И мазохист гребаный. И давить на чувство вины Рыжего – самый хреновый вариант из возможных, Тянь знает, знает, он все это, блядь, знает. И… И он все равно шепчет: – Если я ослепну… немного умереть на выдохе немного ожить на вдохе – …что ты сделаешь для меня? И, конечно же, это не всерьез. Конечно же, это не всерьез. Конечно же…. …лишиться зрения – но получить Рыжего в свое безраздельное владение? Кто-то внутри скалится глумливо, щерится насмешливо; кто-то внутри твердит, что при таком раскладе грустно будет только от того, что он пылающего, яркого Рыжего никогда больше не увидит; не увидит его хмурых бровей, сведенных у переносицы и тепло-колючих взглядов, не утонет в этих взглядах больше никогда и никогда ими больше не прошибет себя навылет; не увидит его волосы-солнце, не обожжет себя ими в тысячный раз… Грустно. Но – в целом? В целом… В целом – это все еще неплохая сделка, да, Хэ Тянь, больной ты ублюдок? Тянь почти вздрагивает. Почти. И. Господи. Господи. Он же от безумия, от тотального, абсолютного сумасшествия, кажется, в шаге. Носками кроссовок – над чернеющей пропастью. В выдохе от того, чтобы сорваться – и ухнуть вниз, и лететь, лететь вечность, безмолвно клича в пустоту. И удерживает его только… Только… Тянь вжимается сильнее Рыжему в шею, и радуется, радуется, блядь, что мыслей его Рыжий не слышит, не видит этого глумливого оскала, не улавливает этого насмешливого цоканья. Достаточно того, что он уже услышал. А в ответ на услышанное Рыжий молчит. И молчит. И где-то за их спинами день сменяется ночью, одна пора года сменяется другой. Там, за их спинами, истлевают века и эпохи, сменяются поколения. Или, может, за спинами не проходит даже секунды. Тянь не знает. Все, что он знает – эта хватка Рыжего на его руке. Все, что он знает – это плечо Рыжего, в которое можно ткнуться лицом. Все, что он знает. Это Рыжий. Рыжий. Рыжий… – Я буду заботиться о тебе… – сипит знакомый хрипловатый голос на выдохе; немного сломлено, немного треморно; на стыке поколений и эпох. И Тянь выдыхает тихо-тихо, и только тепло, в которое он зарывается сильнее, которым дышит-дышит-дышит дает ему знать, что это – реальность. Что слова, бережно стучащиеся ему в истерящую сердечную мышцу – настоящие. Рыжий его – боль. Рыжий для него – забота. И Тянь, конечно, мразь и больной ублюдок. Но… Но Рыжий здесь. Рыжий рядом. И Тянь, балансируя на краю своей пропасти, просит без слов: Держи меня, Рыжий. Но Рыжий, кажется, слышит. …потому что продолжает держать.