Хрип отголосков

Итак, это официально. Мо Гуань Шань – идиот. Клинический. И такое уже не лечится. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулак так, что Шань чувствует полукружья коротких ногтей, впивающихся в ладонь. Ему кажется, кожа на костяшках сейчас натянется до предела и порвется, как пергаментная – что-то внутри порвется следом. Разлезется по швам и оставит его, ошметочно-рваного, эти ошметки собирать. Тупость какая. Шань зависает всего на какую-то долю секунды. Какая-то доля секунды – но картинка вгрызается ему в память. Такая вот, очень правильная картинка. Картинка-совершенство. Картинка-обыденность, но до предела сочная обыденность. Обыденность из другого, альтернативного мира, где все люди как с обложки журналов, где всегда светит солнце, где нет бедности и несправедливости, нет обозленных облезлых псин, кидающихся на каждого из тех, кто подойдет слишком близко. Псин, подобных Шаню. Такая обыденность – она о жизни Тяня. Тяня с его идеальным гребаным лицом, которое постоянно хочется разбить. С его идеальной гребаной улыбкой, на которую какого-то хера все ведутся, не зная, какое мудачье за этой улыбкой скрывается. С его идеальной гребаной квартирой, где окна в пол, где потолок чище, чем безоблачное летнее небо, где паркетные доски не знают, что такое царапины и сколы. С его идеальной гребаной жизнью. И в эту идеальную гребаную жизнь идеально вписалась бы девушка, стоящая сейчас перед Тянем и протягивающая ему пластырь. Девушка, которая улыбается идеальной смущенной улыбкой и скулы которой краснеют идеальным, самым очаровательным образом. Шань не умеет краснеть идеально. Или, блядь, очаровательно. У него лицо обычно покрывается уродливыми красными пятнами, и уши горят так, будто их в камин швырнули, вместе с остальным Шанем, ага. Да весь он, сука, максимально далек от чего-то, что можно было бы назвать дохуя «очаровательным». И это не должно никого ебать. Ему самому абсолютно посрать – всегда было срать. И сейчас посрать тоже. Просто… Просто на какую-то долю секунды, всего лишь ебучую долю секунды, он представляет это, не контролируя происходящее. Представляет себя на месте этой девушки. Представляет себя, протягивающего Тяню пластырь. И, ладно, представить очаровательную, мать ее, улыбку на собственном лице он не может даже в своем воображении – мерзость какая, – но он мог бы буркнуть что-нибудь раздраженное. Что-нибудь о… Я убью тебя, если ты умрешь. Или, может… Ты хоть до вечера доживи, придурок. Вот только это же не сработает. Вот только проблема в том, что стоит Шаню насильно впихнуть самого себя в эту картинку – и вся ее правильность, все ее совершенство рушится. Рушится ее сочная обыденность, обыденность того альтернативного мира, которому принадлежит Тянь. Которому никогда не будет принадлежать Шань. И Шань вдруг чувствует острую, почти жизненно необходимую потребность заржать – но смех лишь безвыходно пузырится в гортани, застревает где-то в районе трахеи. Ни протолкнуть. Ни сглотнуть. Шань – это ведь так, на поиграться со скуки да выбросить после, не глядя. А кто-то вроде этой девушки… Кто-то вроде нее. Попросту. Вписывается. Не смотрится настолько абсурдно, что хочется разве что заржать. В результате все, что Шаню остается – сжать кулак сильнее, но кожа не рвется. Внутри него тоже ничего не рвется. А если чувство вины начинает опять неприятно, болезненно копошиться под ребрами при взгляде на глаз Тяня – то и хуй с ним, в общем-то. Одним поводом чувствовать себя дерьмом больше. Одним меньше. Велико ли дело. У Шаня и так этих поводов дохуя да с горочкой. Тяню его уебищая сратая забота нахрен не нужна. И это, в общем-то, тоже правильно. Тоже вписывается. И на что вообще рассчитывал-то, Мо Гуань Шань, идиот ты эдакий? Зачем вообще было… Как ты себе представлял… Блядь. Но Шань ведь всегда знал, что места ему в этой картинке нет – так что все терпимо. В пределах нормы. Просто забылся на секунду – но ничего. Бывает. Даже озлобленные облезлые псины иногда мечтают о своем псином рае. Ну, или о своей псиной преисподней. Мажористый ублюдок со своими ублюдскими замашками на преисподнюю смахивает куда больше. И – какого хера? Шань ведь не настолько больной мазохист, чтобы и впрямь о подобном мечтать. Он просто идиот. Клинический. И это не лечится, ага. Но, в целом, все поправимо. Нужно только ноги свои деревянные заставить тушу развернуть на сто восемьдесят – и пилить отсюда. Пиздовать дальше по своей уебищной руинной жизни. И он правда пиздует. Он успевает сделать шаг. И второй. И даже, кажется, третий. А потом он слышит это. Слышит громкое, оглушительное, уносящееся куда-то в стратосферу: – Мо Гуань Шань! И… Бля-я-ядь. Рефлексы срабатывают быстрее, чем информация успевает в полной мере добраться до мозга. И вот ноги уже несут его вперед. Быстрее и быстрее. И какого ж блядского хуя? Как этот уебок вообще его заметил? У него что, глаза на ебучем затылке?! Но у Шаня не то чтобы есть долбаное время сейчас об этом думать. Не тогда, когда Тянь что-то орет – и остается только огрызаться, что-то пиздеть внаглую, потому что хер там ему правду кто скажет. И бежать. Бежать. И легкие уже горят, захлебываются остаточным воздухом – хотя бегут ведь они всего ничего, но Шань отказывается признавать, что ожогами ему по изнанке не от сдохшей дыхалки и усталости. Потому что Тянь уже притормаживает его, хватая за куртку. Уже спрашивает, скалясь этим своим ехидным идеальным оскалом: – Что у тебя в руке? Шаню остается разве что вопль: – Ебать! И паника еще ему остается, треморно стелящаяся под кожей паника, та, которая остро сжимает сердечную мышцу, истерично мечущуюся, как в клетке. И Тянь уже наваливается на него. И они уже рушатся куда-то в кусты. И Шань копошится, пытаясь вывернуться и спихнуть придурка с себя – но куда там, Тянь же тот еще хер амбалистый, попробуй с места сдвинуть, себя скорее о него расшибешь. И Шань расшибает. Раз за разом. И физически, и ментально. Черт. Когда Тянь все-таки разжимает его кулак, находя там то, о чем успелось уже тысячу тысяч раз пиздецки пожалеть, Шань еще предпринимает отчаянную попытку все исправить: – Это не тебе! И звучит тупо, конечно, до пиздеца лживо, потому что Шань чувствует уже, как знакомые уродливые пятна покрывают щеки, как начинают гореть уши – и весь он к хуям горит, и остается только надеться, что когда это пламя потухнет, оно оставит от Шаня лишь горстку пепла. Но хер там, конечно, ему настолько повезет. И все это на практике выходит еще абсурднее, чем картинка в голове Шаня, и заржать бы, конечно – но ведь пиздецки не до смеха. И все их общение – тотальная абсолютная руина, и чему тут удивляться вообще? Тут только бежать. И бежать. Вот только Тянь держит крепко – попробуй, нахуй, сбеги. Вот только ехидный оскал вдруг стекает с лица Тяня, оставляя за собой что-то уязвимое, открытое, а Шань, стоит ему лишь скользнуть взглядом и заметить изменения – тут же непроизвольно затихает. И сердце все еще сбоит, но теперь уже как-то по-другому. Не панически. Не испуганно. Затравленно как-то и, кажется, обреченно. Что-то вроде: Вляпались мы с тобой, идиот клинический. Увязли по макушку. Не вытащить. Смирись. Вот только Шань мириться нихуя не готов. Не готов – но все равно замирает, переставая сопротивляться, потому что Тянь смотрит на мятый пластырь завороженно, пленено, так, будто Шань ему не дешевый кусок дерьма вручил – а ключ ко всем сокровищам мира. И он ведь совсем не смотрел так на тот пластырь, что ему пыталась вручить та девушка. Рядом с ней он был совершенной глыбой льда с совершенной улыбкой, совершенной квартирой, совершенной жизнью. А здесь, рядом с Шанем… Здесь он вдруг кажется настоящим. А ситуация, конечно же, все еще до пиздеца абсурдная, она все еще никаким боком не вписывается в картинку обыденности альтернативного мира Тяня – но в голове Шаня вдруг мелькает мимолетная дурацкая мысль, в которую почему вдруг очень хочется поверить. Может, в этой абсурдности и есть весь смысл. И если, когда Тянь наконец выдает одну из своих редких и искренних, широких улыбок, когда выдает свое дурацкое и сипловатое, едва не мурлычущее: – Можно я тебя поцелую? Если Шань на долю секунды – всего на гребаную долю секунды, – прежде чем себе ментально врезать, прежде чем вышибить из головы всякую ересь и задаться целью подбить Тяню и второй глаз. Если он успевает коротко и оторопело подумать: ага …то Тяню об этой доле секунды совсем не обязательно знать.