Хрип отголосков

Это все еще немного сложно осознать. Что настоящий Рыжий – это, оказывается, не тот, который устроил драку, когда они впервые встретились. Что настоящий Тянь – это, оказывается, не тот, которого Цзянь так долго знал, как хладнокровного и расчетливого мудака. Что настоящие они – здесь и сейчас. Прямиком перед Цзянем. Что настоящий Тянь улыбается от уха до уха, как ребенок, и гордо хвастается результатами теста Рыжего. Что настоящий Рыжий смущенно бурчит себе что-то под нос, из рук Тяня свой тест вырывая, и неистово алеет ушами, когда тот ему макушку взъерошивает. Осознать – немного сложно. Но принять? Совсем нет. Принять очень-очень легко. В грудной клетке что-то сжимается и сдавливает – страшно-страшно-страшно. Потому что именно в эти секунды все ощущается невероятно правильным. Потому что настоящие они. Счастливые. Здесь и сейчас. Смотреть на них даже чуточку больно – но по-хорошему больно. Всегда бы так болело. Всегда бы их видеть вот такими – чтобы Рыжий не оскаливался и не бросался, чтобы Тянь не включал равнодушную сволочь. Чтобы один успешно сданный тест мог решить все проблемы мира. И Цзянь не понимает. Не понимает, как можно хотеть у них это отобрать. Как можно хотеть это разрушить. Насколько отбитой мразью нужно быть – а может быть, просто мразью завистливой. Потому что Цзянь вот завидует. Но отбирать совсем не хочет. Сохранить хочет – это да, это есть. И ему вдруг кажется, что они с Рыжим как-то отчаянно мало общались. Нужно было больше. Нужно было на шею ему каждый день вешаться. Нужно было так, чтобы в его дурную голову надежно вбить, что они – друзья. А то вон. Тест туда – и то вбить проще. И прошло ведь всего лишь несколько недель – а ощущение, будто на месте Рыжего теперь Цзянь видит совсем другого человека. Вот только на самом деле нет. Человек все тот же. Просто стены вокруг него пали. Ну, или отчаянно близки к тому, чтобы пасть. И Цзяню вдруг так же отчаянно хочется это сберечь. Отчаянно хочется сделать все, чтобы Рыжий не пожалел. Цзянь ведь может представить себе, скольких усилий ему это стоило – не тест дурацкий, хотя и это, конечно, тоже; на результаты Цзяня вот без слез не взглянешь. Сколько усилий стоило вот так открыться. И сколько усилий стоило Тяню заставить довериться себе, чтобы открылся. А Цзянь ведь ничего не сделал. Никак не помог. Только наблюдал где-то там, на задних рядах, эгоцентрично лелея в ладонях свою влюбленность безответную и дурацкую, никому не нужную. Глупо. Глупо. Глупо. И он не может. Не может разрушить это сейчас. Не может парой слов, одной идиотской запиской отобрать это очаровательное и невинное смущение Рыжего, отобрать эту дурашливую и нежную улыбку Тяня. Отобрать это счастье, вокруг них витающее. То счастье, которое к ним так редко в гости заглядывает – настолько редко, что Цзянь рядом с ними никогда раньше его и не видел. И сейчас вдруг особенно отчетливо вспоминается, что им столько же, сколько и ему самому. Что они оба – дети. Что пятнадцать – это еще дети. И панически отпрыгивающее за ребрами сердце, вдруг – в капкан нежностью ловит. И уголки губ этой нежностью, вдруг – чуть вверх тащит. Больно. Страшно. Но – хорошо. И рука тянется вперед раньше, чем Цзянь успевает осознать. И еще несколько недель назад он бы не рискнул. Еще несколько недель назад был бы уверен, что ему тут же руку откусят. Но сейчас он не останавливает себя, даже когда осознает. А Рыжий не отшатывается, даже когда пальцы Цзяня взъерошивают ему волосы на макушке – только делают это дурашливее и показательно-беззаботнее, чем то разбито-ласковое движение, которым на эту же макушку руку опускал Тянь считанные секунды назад. И если под ладонью Тяня Рыжий взгляд отводил и ушами краснел – то под ладонью Цзяня он шипит раздраженным котом, но яростным этот кот совсем не кажется. Шипит – но когти не выпускает. Ворчит – но из-под руки не выворачивается. И потерялся где-то по пути тот рычащий злой раздолбай, с которым Цзянь недели назад познакомился. И совсем не хочется, чтобы Рыжему пришлось его возвращать. И, пока пальцы все еще – в волосах Рыжего, Цзянь смеется. Смеется. Смеется. И смех чуть-чуть горчит – звучит, как оркестр, играющий свои последние ноты на тонущем «Титанике». Наверное, это слишком драматично – но Цзянь всегда был немного падок на драму. И все равно – ему кажется, что искреннее он не смеялся уже очень давно. И Цзянь знает, что он бесполезен. Знает, что он слабый и беспомощный. Знает, что Сиси годами был вынужден его защищать – даже в день знакомства с Рыжим. Это ведь с Цзянем Рыжий тогда драку затеять пытался, а Сиси заступился, принял удар на себя, как и всегда. Но сейчас Цзянь хочет принять удар сам. Впервые – сам. Чтобы сохранить и эти алеющие кончики ушей Рыжего, и эту раздраженную мягкость, с которой он разрешает себе макушку взъерошивать, и эту дурашливую улыбку Тяня, и это счастье, вокруг них витающее. Выиграть им еще немного времени. Хотя бы чуть-чуть. Цзянь не храбрый. Не сильный. Его никогда не воспринимают всерьез. Он не умеет сражаться. Он может только терпеть, и терпеть, и терпеть, годами вынашивая свою глупую детскую влюбленность, которая навсегда останется безответной и безнадежной. Впрочем, может быть, как раз это умение Цзяню сейчас пригодится. Умение терпеть боль. И он хочет попробовать; ему нужно попробовать. Всего один раз. Побыть храбрым один раз, даже если знает, что это закончится провалом. Побыть чьим-то щитом один раз, даже если знает, что щит из него хреновый. Потому что он не может стать тем, кто опять все разрушит одним одним своим появлением. Одним словом. Одной идиотской запиской. Одним своим существованием. Цзянь не понимает. Не знает, как Шэ Ли может хотеть разбить то, что видит перед собой сейчас он, Цзянь. И Цзянь улыбается – широко, открыто и ясно, пока пальцы из волос Рыжего выпутывает; пока провозглашает им какое-то дурацкое напутствие, отмахиваясь от вопросов; пока Тянь с Рыжим не поворачиваются к нему спиной. Пока их силуэты не исчезают за поворотом. Улыбка соскальзывает. Стекает с губ немного болезненно. В голове мелькает мысль: «Ты будешь гордиться мной, Сиси?» – и Цзянь фыркает. Он знает – у Сиси за такое самоубийственное дерьмо только подзатыльники припасены. Но Цзянь не жалеет. Ни о чем не жалеет. Сделав глубокий вдох, он игнорирует дрожь в руках и распрямляет плечи; поворачивает на сто восемьдесят и идет к месту встречи, указанному Шэ Ли. У Цзяня есть план… ну, или нет. «Один раз живем, а?» – думает он и немного безумно ухмыляется.