Зависимый

...what about all the broken happy ever afters? what about all the plans that ended in disaster? what about love? what about trust? what about us?... pink - what about us

Томас крайне не вывозил. Его не хватало на длительные промежутки времени в состоянии вменяемой стабильности. А все то, что грело изнутри неделями, сгорало за считанные секунды в пепел сейчас, ничего не оставляя после себя, кроме бесформенной мазни и отвратного чувства стыда, - привкус этого дерьма приклеивался к языку намертво, гнилой коркой оставался на глотке. Томас не может избавиться от послевкусия неправильно сделанных однажды выборов, - оно паршивит все и разом, и мозаика, которую он бережно лепил практически неделю общения с Ньютом двадцать четыре на семь - карточный домик, - его сдувает одним легким порывом ветра, башня рушится с верхов, с самых последних дней, и под тяжестью их абсурдности валится все до азов, вплоть до того дня, когда Томас в последний раз принимал лекарства. До краев пламенного штата енотов оставалось всего несколько часов пути, когда строчки с именем Минхо в списке входящих вызовов и сообщений сменились на другие. Томас захотел усесться под солнцем поперек пустыни и сдохнуть. Захотел чуть больше, чем обычно. Он совершал множество ошибок, и не поганить репутацию до самых днищ гоночного сообщества ему удавалось исключительно благодаря трезвому осознанию того, что некоторые вещи нельзя исправить. Нельзя убрать металлические пластинки с тех костей, что он поломал, нельзя стереть из памяти людей те слова, что он наговорил, нельзя вернуть Минхо. Нельзя исправить взгляд Ньюта, «извини» - это просто слово, а раскаяние - лишь чувство. Томас не просил второго шанса, потому что едва ли заслуживал первого. Он совершал ошибку прямо сейчас, снова и снова, когда после бессмысленного разглядывания чужого имени на экране отклонял вызов, туша ругательства, зарождающиеся корявым месивом на языке, очередным глотком горького пойла, выбранного на скорую руку в попытке охладить мозги. Томас подумал, что возвращаться из ямы страшно, потому что сделанного не воротишь и память не сотрешь - ты вечность будешь помнить, и на лбу гореть будет «el tiempo no cura»*, потому что Томас - все. Однажды разбитый вечно в трещинах, однажды склеенный вечно на грани. Он не может понять, какого черта его так швырнуло вдруг в темные глубины размышлений, которые все это время удавалось игнорировать, слушая бесконечное и временами нудное «ла-ла» Ньюта, все это старье, которым его пассажир душил свою скуку. Да и как так вообще получалось, что Пресли, шипящий «закрой рот и открой свое сердце» голосом старой магнитолы все это время, держал плотину могуче и крепко, а Томас один, сам такой по себе, лепил пластыри поперек гребаных кратеров собственного существования? Он глотает какое-то дерьмо и сплевывает его в песок, потому что это единственное, на что он на данный момент способен, он сверлит взглядом экран мобильника и крайне откровенно жалеет, что не успел сдохнуть, когда у него был шанс. Его швыряет, нет, реально - плющит. Очередной звонок Терезы ушел в список отклоненных. Из-за границ, ползущих кривыми изгибами между мысленно построенным вариантом реальности, в которой все стало правильно после первого его «извини», и самим настоящим, где все, связанное с ним, решалось без него, Томаса качало на ногах. Он не мог разделить собственноручно придуманный образ самого себя от того, что скользил от человека к человеку, от того, что - тень его, суть и совесть. Он ищет себя в чужих взглядах на автомате, и каждый раз находит в них смеси из детского, неоправданного восторга, отвращения или банального презрения. И все это вспыхивает настолько громким фейерверком, сбитым с ритма, что парень не может настроиться на чужую волну, он - помехи, и со стороны окружающих его людей - один лишь чертов белый шум. Тысяча и одна причина сдохнуть оттенками в чужих взглядах. Томас старается не смотреть Ньюту в глаза. Последние капли запаса сегодняшней энергии уходили на то, чтобы игнорировать вокруг все и сразу, - в это превращалось времяпрепровождение в толпе людей, от которых у Томаса лихорадка начиналась да дикая трясучка в пальцах, в каждом долбаном хряще позвоночника у него будто селились дьяволы - любой взгляд, вроде как сказанное в его сторону слово врезается пением дрели в череп. Томас физически не может выносить ничье присутствие рядом. Когда он ползет через скопление народа очередной мелкой гонки, на этот раз по атмосфере, музыке, украшениям да и лицам более знакомую, он не видит перед собой ничего, кроме чужих тонких пальцев, поглаживающих драную обивку руля от сурка, - призрак их легкой бледности застревает под веками Томаса, он ищет будто бы не субару совсем, а только эти ладони. Его окликают несколько человек, и даже если их голоса не такие уж и чужие, и ничего из этого не пахнет новой жизнью, фантомами всего, что Томас успел прошляпить, ему ни жарко, ни холодно, когда он отмахивается и лепит на свое лицо некое подобие улыбки, губы поддаются плохо, они все в трещинках и ранках, они криво изгибаются, приводя в действие мышцы, которые, казалось, уже успели атрофироваться. Томас не замечает, как за горло его хватает ощущение абсолютного ничего. Он теряет хватку, и ноги его двигаются вроде как странно, не слишком естественно - автоматизм из движений пропадает, и парень пошатывается, пытаясь удержать равновесие. Пока тело его кричит от дефектного адреналина, сознание сладко разваливается на все четыре стороны, с головой накрывая его ощущением умиротворенного безразличия. В диссонансе всего этого рождается хрип, рвущийся из глотки, колючая настойчивость, с которой сердце парня выворачивает наизнанку. Перед глазами шлепают искры, они пропитывают веки насквозь и остаются жирными разводами в темноте, когда Томас зажмуривается. Надежда коробилась, она дрожала в муках, дохла под слоем тотальной готовности сдохнуть, и ничего из этого по отдельности Томас не воспринимал - эта каша из эмоций и мыслей отзывалась бешеной пульсацией под веками, когда парень закрывал глаза, то темнота перед ним сворачивалась в петлю, и он послушно проваливался в ее изгибы, чувствуя что-то вроде тугого пакета из воздуха вокруг собственной головы. Он практически не мог дышать, зажмурившись. Голоса вокруг стали обеспокоенными, когда Томас подумал: "блядское солнце, я бы вернулся в тот день, когда видел только тебя". Эхо щелкало по ушам, и рука судорожно шарила по воздуху, неуверенно скользя близко от кармана, где лежала упаковка препаратов. Уже достаточное количество дней абсолютно пустая упаковка, - она платила по счетам за отсутствия должного к ней внимания. И все в момент - секунда. Щелчок пальца, и пространство вокруг Томаса растягивается в тоннель из дрожащих пикселей, он открывает глаза, вытягивая вибрирующий телефон из заднего кармана, на всю катушку, настолько, насколько может позволить старенький динамик гаджета, свистит дурацкая мелодия, которая стояла вместо стандартного звонка только у одного контакта во всей телефонной книге - у Томаса она застревает в поворотах нервных узлов где-то в коре головного мозга, он сбивчиво моргает, пока грубая виньетка из чужих размытых лиц не расползается лениво и сонно, он смотрит вперед и замирает, стынет - его сердце нервно вздрагивает под коркой усталости. Внутри него - вата. Томас полон до самых краев хилого желейного плюша, его башка будто шарик, набитый медом, и одна только сахарная безнадега хлещет по его венам. Он давится хриплым выдохом и принимает вызов, прижимая трубку к уху. Губы его обводят бесполезное «привет», и ответ на него одно глухое «Томас», скользнувшее в шепоте девушки, стоявшей посреди толпы. Она неловко сжимала пальцами в руках джинсовую толстовку, другой рукой держала телефон у уха. Волосы она по старой привычке собрала в тугой пучок, вместо ободка используя очки, - был открыт ее красный, мокрый лоб, покрывшийся в недавнее время аллергическими высыпаниями. Тереза моргнула, открывая и закрывая рот из-за неудачных попыток найти правильные слова. Томас опустил телефон, неосознанно лепя на лицо самую отвратительно-вымотанную улыбку из всех, что была у него в запасе, и был, собственно, таков. Тереза закрыла лицо рукой и рванула сквозь зевак, расталкивая их в стороны локтями привычным жестом, она двигалась напролом прямо к Томасу и тот будто бы, чем ближе она подходит, тем меньше становился - он сутулился под чужим взглядом, и воздух вокруг него, без капли свежего ветра, шпарил легкие. Он выдыхал жар и следующей порцией глотал мягкий цветочный аромат, исходивший больше не от чужого тела, а от одежды Терезы. Томас закрыл глаза, позволяя себе зарыться дрожащими пальцами в волосы на чужом затылке, выбить несколько кудряшек из ровного пучка, он вдыхал не запах духов, а те дни, когда он видел, как девушка выливала их на себя флаконами, кружась перед зеркалом в большом зале его дома. Томас крал в секундах между ними ее крепкий загар от постоянных прогулок по Калифорнии, ее улыбку, эхо от которой - его собственный смех. Он зарывается носом в ее плечо, и не крадет ничего, кроме воспоминаний. Ни одной эмоции. Томас абсолютно, ничего, ни грамм — не чувствует. Тереза отодрала его от себя и убрала в сторону челку, прилипшую к его лбу. Парень прикрыл глаза, ощущая чужие влажные от пота ладони, он снова распахнул их, когда девушка слегка похлопала его по щекам. — Нашла тебя, — Тереза мягко улыбнулась. — Ты как здесь? — Я решил заехать к знакомым в Аризоне, прежде чем вернуться обратно в Нью-Мексико, домой, и… — Я про твое состояние спрашиваю, — уточнила Тереза. — Меня не интересует, как и через что ты планировал запутать Минхо, чтобы не дать ему на твой след нарваться, мне вот вообще крайне без разницы. — Со мной все нормально. Тереза, крепко сжимая чужие плечи, внимательно оглядывала лицо парня напротив. — Ты ел сегодня что-нибудь? — Не помню. Ну, с утра возможно я… — Значит, поешь сейчас. Надеюсь, ты не успел еще зарегистрироваться на очередные скачки по пустыням, — Тереза усмехнулась, но Томаса эта ее усмешка не успокоила, как планировалось, а только насторожила. — У меня осталось в контейнере немного мяса, салата совсем чуть-чуть, но тебе, наверное, хватит, ты их все равно не так любишь. В коробке есть еще два кусочка пиццы, но только они наверное уже остыли, это ничего? Томас, оглядываясь по сторонам, видел только месиво людей, и в сердце от чужого голоса то сомнение в факте, что здесь ему самое место, лишь усиливалось. Он замечал те резкие, короткие движения, которыми он уворачивался от случайных соприкосновений с людьми. Ноги его заплетались, но он послушно проходил между зеваками, очередными гостями гонок, он обеспокоенно смотрел вслед проходящим мимо, вглядывался в те лица, что мелькали в зоне видимости. Тереза вела его к краю стартовой зоны - небольшому участку общей закрытой территории, выделенному для организации отдельных моментов предстоящей гонки: регистрации участников, обеспечения досугом зрителей и комфортных условий для гонщиков, которые готовились к заезду. Задние ряды «парковок», с самого края, позади кафешки, были не так сильно забиты тачками, - обычно все располагались как можно ближе к линии старта, даже если не собирались гонять. — Сядешь? Я принесу тебе кофе и чего-нибудь сладкого. Томас видел темно-красную блестящую машину в конце ряда, как раз между двумя свободными парковочными местами. Пялился он на нее, ощущая дурманящий ореол воспоминаний, будто бы нутро его испуганно пряталось от реальности, и залезть старался в самые далекие и весьма болезненные моменты его жизни - «настоящее» сжималось, оно стягивалось грубым узлом под подбородком Томаса, он слишком хорошо помнил, откуда эта тачка появилась у Терезы. Как и где они вместе выиграли ее. Прислонившись к гладкому, полированному боку автомобиля, парень тяжело выдохнул, утирая тыльной стороной ладони пот со лба, он расстегнул молнию на олимпийке и попытался стянуть ее, но ему ни грамм не хватало той ловкости, которую он изначально предполагал у себя мысленно, - руки его запутались, кофта будто стала на несколько размеров меньше, застревая в плечах. Томас неловко повел локтями, когда Тереза распахнула перед ним заднюю дверцу, он набросил олимпийку обратно, ощущая колючее давление в глотке - по ней карабкалась истерика и возмущение, и парень, заваливаясь в салон автомобиля, ими чуть не подавился. Руки его вцепились в знакомые кожаные сиденья, в нос ударил аромат духов Терезы, слишком резкий в последнее время - она выливала на себя целые флаконы какого-то дешевого, быстровыветривающегося дерьма, чтобы скрыть запах перегара, она использовала слишком много косметики, пряча круги под глазами и неровный, болезненный цвет лица. Томас утер щеки, на которых остались следы пудры девушки, он прокашлялся, и ладони его нашарили рядом небольшой пакет. Ощупав его пальцами, парень уловил контур контейнера для еды. Томас на самом деле не знал, был он голоден или нет, он заерзал на месте, оглядываясь в темном салоне - на сиденье рядом с водительским была наброшено легкое пляжное парео, и парень от него отскочил, как от самого настоящего призрака, когда только коснулся его пальцами из-за неловкого размахивания руками. Он заметил ладони, крепко сжимающие руль. Томас подвинулся так, чтобы в зеркале увидеть водителя. Первое, что он поймал в отражении - чужой взгляд. Крепко выругавшись, парень дернул ручку дверцы и вывалился из салона, спотыкаясь об какие-то камни, он приземлился на коленки, вовремя ухватился за автомобиль, чтобы не навернуться в дорожную пыль лицом. Тереза далеко уйти не успела. Она обернулась на грохот гальки, но бежать обратно к тачке не стала, заметив массивную фигуру, выросшую со стороны водительского сиденья. Минхо вышел из машины и схватил Томаса за шкирку раньше, чем тот поднялся с колен. Он резким рывком поставил парня на ноги, тряхнул его как следует, не дав даже развернуться, после чего потянул его обратно в салон, попутно чуть не ударив головой об автомобиль. Ветровка Томаса выскользнула из его пальцев, так что Минхо схватил его за запястье, чуть не вывернув руку, когда парень снова рванул вперед, - Тереза подумала на секунду, что к ней, но бешеный, жадный взгляд парня вцепился в толпу, в каждого из тех, кто всей своей не слишком плотной массой окружал девушку, в каждого из них и ни в кого конкретно. Томас попытался ударить крепко державшую его руку, даже как-то вывернулся, отпихнул от себя чужую настойчивость и наглость, он швырнул это все прямо в лицо Минхо, когда, продолжая размахивать конечностями наобум, случайно зарядил ему ладонью куда-то в челюсть. Томас вылетел из хватки парня, спотыкаясь об собственную ногу, вразвалочку попер обратно к толпе. — Конечно, да, уходи. Тебе всегда было проще уйти, это же у тебя так оно все работает, — рявкнул ему в спину Минхо. На самом деле расчет был на то, что Томаса это как-то заденет, и тот развернется, так думала и Тереза, когда услышала сказанное, вот только большего беспокойства требовала совсем уж нездоровая бледность чужого лица, а не эти вялые попытки надавить на остатки самооценки парня, на которые тот едва ли отреагировал. Минхо чертыхнулся, он дернулся вперед, хватая Томаса за шкирку и таща его обратно на себя, что спровоцировало лишь очередной взрыв отчаянного сопротивления, в котором с каждой секундой росла степень агрессии, - на максимум той злости, что можно было опрокинуть на бывшего друга, у Томаса не хватало сил ни душевных, ни физических, он забился, как рыба на берегу, задергался в чужих руках. Он не смотрел на Минхо, когда тот прижал его к автомобилю и встал рядом, продолжая крепко держать парня за воротник. — У тебя мозги вообще есть? Ты, может, человеческий язык в штыки не воспринимаешь? Снова укатил за тридевять земель и думал, что я ничего с этим не сделаю? Рассчитывал, может, что я вообще ничего не замечу? Брошу все, сложу ручки и буду плакать по тебе? Ну ты, сука, и олень, конечно. Томас молчал, сжимая губы и смотря в толпу, изредка попадая бегающим взглядом на Терезу, но проглядывая ее практически насквозь, откровенно не замечая. — Есть у тебя какое-нибудь оправдание? Хочешь как-нибудь оправдаться, как ты это обычно делаешь а, Томас?! — Минхо с такой силой встряхнул Томаса, что тот довольно неприятно ударился лопаткой об автомобиль, ни слова при этом не сказав. — Дай телефон. — Минхо… — Тереза сделала несколько шагов вперед, но парень только вскинул ладонь свободной руки, прося не приближаться. — Дай сюда телефон! — Минхо настолько повысил громкость собственного голоса, что на их небольшую стычку уже начали обращать внимание задержавшиеся на остановке люди. Некоторые даже отвлеклись от своих разговоров и напитков, переходя на подозрительный шепот. Этого не заметили двое парней у темно-красной машины, но зато подметила Тереза, обеспокоенно переступая с ноги на ногу. Она скрестила руки на груди, скривив лицо в мучительной гримасе, которая, как она предполагала, утихомирит Минхо, и до которой, на самом деле, ему не было никакого дела. Он занимался тем, что крутил в руках Томаса, пытаясь добраться до его кармана. Неожиданная капризность бывшего друга вызвала у него очередной прилив ярости, но он разозлился бы меньше, провоцируй его парень намеренно, но все, что виднелось в чужих глазах - искренний тупизм и полное непонимание происходящего, в эту пустоту идеально впечатывалась агрессия, она настолько идеально лежала в руках, что Минхо упивался этим, будто это было именно то, чего заслуживал он сам и Томас. Добравшись до чужого телефона, он нажал на кнопку блокировки и тут же ткнул гаджетом в лицо Томаса, буквально провез экран по его мокрому лицу, оставляя жирный след от пота поперек телефона, он тыкал бывшего друга в уведомления о пропущенных вызовах и непрочитанных сообщениях, как какого-то нашкодившего щенка, он отбрасывал в сторону чужие руки, которыми парень пытался отмахнуться. — Сколько? Томас зажмурился, отворачиваясь, но Минхо все еще крепко держал его за шкирку, ударяя резким светом от экрана прямо в глаза парня. — Сколько, я тебя спрашиваю?! Язык отсох? Выблевал голосовые связки? Совесть гложет рот при мне открыть, сукин ублюдок?! — Минхо пихнул телефон прямо в руки Томасу, но тот даже не сжал пальцы, гаджет грохнулся ему прямо под ноги. — Че, думал, укатишь в солнечную Аризону и дело с концом? Ой, Минхо такой тупой, он никогда ничего не узнает. Ой, Минхо такая бессердечная скотина, никогда меня не понимал. Ой, Минхо, знаешь, пошел ты, да? Минхо, я сам по себе, хорошо? Хорошо, Томас? Хорошо?! Он потянул парня за воротник вперед и отодрал его от машины, удержал его на ногах и ухватился за его плечи мертвой хваткой, разворачивая так, что Тереза теперь видела только спину Томаса. — Минхо, я жалею, что мы встретились, жалею, что потратил на тебя столько времени, жалею о том, что мы друзья. Ты во всем виноват. Да, Томас? Минхо, я тебя ненавижу, правильно? Я правильно все говорю, а?! — заулюлюкал он и пихнул Томаса с такой силой, что тот снова качнулся на ногах. Я сейчас стою здесь и распинаюсь перед тобой, потому что ты сюда пришел, понимаешь? Лицо парня все еще выражало абсолютное ничего, и бледность его лица била в глаза почти коликами - Минхо трясло, он не знал, что сделать, чтобы избавиться от реакции подобного плана, он не знал, как игнорировать нездоровый блеск в чужих глазах, но говорил то первое, что приходило в голову, он доверился собственной интуиции, которая позволяла ему проворачивать подобные трюки в важных деловых переговорах, но сейчас за него говорила далеко не хитрость. С дрожью в голосе Минхо снова встряхнул Томаса. — Да как ты мог? — Это не твоя вина, Минхо, пожалуйста, оставь его в покое, — жалобно попросила Тереза. — Я это от него хочу услышать! — Тебя что, заботит только это? Только долбанное что-то там, что я успел тебе сказать в тот вечер? Тебя заботит только тот факт, что я укатил, чтобы ты не трогал меня больше со своими суперглобальными планами, гонками и обещаниями? — вдруг прошептал Томас, отвлекая Минхо от всего того, что он еще пытался объяснить Терезе. — Если тебя волнует только то, на ком лежит вина, то всем уже давно плевать. А со своими там мечтами и целями высшего сорта можешь идти лечиться, стремление решать проблемы, разбавляя все другими проблемами - уже весьма нездоровое явление. Минхо вылупился на Томаса так, будто ему пощечину отвесили. Он замер, полностью копируя Терезу, которая стояла в нескольких шагах от парней. Изумление на его лице было вызвано тем, насколько вообще разнилось произнесенная Томасом претензия, шустро высказанная с кучей запинок и заиканий, с тем, как выглядел парень. Будто кто-то пихнул поперек сцены граммофон - он почти не попадал в собственные слова ни выражением лица, ни мизерным движением губ, один только голос, хилый и дрожащий - в самое яблочко. — Это ты мне лечиться предлагаешь? Ты мне это сейчас говоришь? — Я заплачу, вычеркни меня из списка участников «Дымных колес». Пожалуйста. Я заплачу, сколько захочешь дам, пожалуйста. Я прошу тебя, не трогай меня. Я дам тебе денег, — буркнул Томас, отодрав взгляд от собственных драных кроссовок, он впечатал его в Минхо с такой искренней мольбой в глазах, что ответить на это очередным взрывом не получилось. Не получилось бы у кого угодно, но только не у Минхо. Он размахнулся, сжав пальцы в кулак, толкнул Томаса вперед, обратно к тачке, но удар пришелся куда-то в красный блестящий бок автомобиля. Парень прижался к бывшему другу практически вплотную. — Ты все еще думаешь, что я здесь из-за долбанных гонок? — Минхо, пожалуйста… Это не так работает, ты еще не понял? — Я вычеркнул тебя. Я давно тебя уже вычеркнул. Он отпустил Томаса и сделал несколько шагов назад, опуская руки. Туман злости сполз с его лица и каждого движения, но едкой пленкой остался на словах. — Я терпел. Все твои жалобы, твои ущербные фразы из разряда «говорю, чтобы сказать», выплескивания дерьма на окружающих и меня в том числе. Это я не сажусь тебе на уши по поводу того, как с тебя настрадался за все эти годы, я ставлю тебя перед фактом, что от меня так просто ты теперь не отвяжешься. Не знаю, есть ли моя вина в том, что это все у тебя переросло в клиническую зависимость от положения жертвы… — Минхо… — Я тебя слушал, теперь и ты меня послушай. Это все было у тебя не просто логически обоснованное нытье хотя бы из крайности в крайность, это просто твое через каждые две минуты произнесенное «хочу сдохнуть». Во всем, это сквозит у тебя в каждом взгляде, каждом слове. Ты смотрел на меня так, будто винил в том, что ты все еще жив. Я устал, мне просто настопиздело за столько лет все вот это «как у других все хорошо, а у меня все плохо». Че за политика такая, вести себя так, как ведешь себя ты? Это вообще как и зачем такое? Я понимал тебя, всегда понимал. Понимаю, почему ты сейчас там, где ты сейчас. Но я не понимаю, почему ты ничего с этим не делаешь. Люди живут хорошо, потому что делают что-то со своей жизнью, а не сетуют двадцать четыре на семь, что, вот горе-то, не родились с серебряной ложкой в жопе. Знаешь, что вообще нихрена не смешно? Ты был таким. Вот твоя ложка, блять. В пыли дорожной. Ты избавился от всего, что только у тебя было. Томас закрыл лицо руками и покачал головой. Тереза где-то сзади скрестила руки на груди и отвернулась, тяжело дыша. — Я приехал за тобой, потому что я не могу забыть все это. Потому что я не хочу. Потому что все еще не имею права оставить тебя. Даже после того, как ты оставил меня. После всего, я все еще помню каждую твою мечту о будущем. Это все на моих плечах, до сих пор, Томас. Но я не жалуюсь. Мое предложение все еще в силе, ты ведь помнишь, что я тебе сказал тогда? Обещаешь? Он похлопал парня по плечу, мягко и небрежно, крайне неловко и не к месту, немного при этом наклонившись, но Томас не убирал руки с лица, бормотать принялся вдруг прямо в них: — Давай уедем отсюда, если… — он прокашлялся, но Минхо кивнул. — Если здесь тебе не место. Ага. Обещаю. Томас убрал руки от лица. Парень рядом с ним прикусил щеку изнутри, смотря на влажные дорожки под блестящими глазами - они бежали прямо по старым царапинам и синякам, по нездорово раскрытым порам, забившимся пылью, они врезались в трещинки на губах. Темные ресницы слиплись от слез. Томас утер ладонями лицо. — Я не могу. Минхо не ответил. Он моргнул, продолжая смотреть на парня и дожидаясь последующих слов, зато вот Тереза ждать себя не заставила, - мигом развернулась на все триста шестьдесят и вылупилась на друга. — Что? — Я не могу. Есть еще… Дела незаконченные, — он отстраненно повел плечами, не смотря на Минхо. Девушка все еще хотела подойти, но парень рядом с Томасом снова приподнял руку, не давая этого сделать. — Я просто хочу закончить свои дела в этой жизни, старой, понимаешь? Раз уж так. А потом все, что только захочешь. Он растянулся в улыбке. Улыбке поперек слез, поперек бледности собственного лица. Тереза разразилась возмущенными ругательствами. — Все сказал? — поинтересовался Томас, глянув на Минхо. Тот выдержал несколько секунд прямого зрительного контакта, после чего сдулся, поспешно отворачиваясь и швыряя взгляд куда-нибудь хоть в поднебесье, лишь бы не смотреть на бывшего лучшего друга. — Дело не в том, чего хочу я. Дело в том, чего хочешь ты. — Ты это сказал, не я, — Томас заулыбался еще сильнее, и от этой улыбки у Минхо внутри все сжалось. Он захотел врезать парню, но вместо этого вытащил себя из чужого личного пространства и залез обратно в машину, плюхаясь на водительское сиденье. Секундная тишина вся была между ними. Застряла грубой, колючей крошкой в воздухе. Девушка все еще неловко переступала с ноги на ногу, не решаясь подойти ближе. — Тогда до встречи? — Ага. — Минхо! — вспылила Тереза. — Садись в машину. — буркнул в ее сторону парень. Томас улыбался ровно до того момента, пока не заметил пробирающийся сквозь толпу высоченный, тощий силуэт, укутанный в его собственную одежду. Чертыхаясь, Ньют, с крайне недовольной рожей обошел несколько столиков за кафе и добрался до парковки со стаканчиком кофе, половину из которого он успел расплескать по дороге. Он поглядывал то себе под ноги, то на Томаса, не забывая бросать недоуменные взгляды и на Минхо, наблюдавшего за ним из салона автомобиля. Когда Ньют добрался до Томаса, Тереза уже сидела в машине, продолжая что-то ворчать, срываясь при этом на редкие агрессивные вскрики, которыми она швырялась в водителя и которыми изредка пыталась добраться и до своего старого друга. Тот уже давно отвернулся от автомобиля, засунув руки в карманы брюк. — Что за хрень, Томми? — поинтересовался парень, протягивая ему стаканчик. Он не мог не заметить красные глаза и руки, дрожащие чуть сильнее, чем обычно. Ньют вылупился на Минхо, который ответил не менее корявым и неопределенным взглядом, после чего, коротко глянув на Томаса, отсалютировал. Машина взревела и уже через несколько секунд оставила двух парней в облаке дорожной пыли. Томас не особо старался избавиться от кома в горле, легонько хлебнул уже остывший кофе, совсем чуть-чуть, но даже при этом чуть не подавился, - Ньют хлопнул его по спине, недоуменно кривя лицо. Он все еще смотрел вслед уезжавшей машине, когда Томас наклонился, поднимая с земли телефон. Сдув с него песок, парень пихнул гаджет в карман и вылупился в однотонную стену кафе рядом с парковкой. На Ньюта он не смотрел. — Все в порядке? Томас пожал плечами, но, оторвавшись от кофе и снова кашлянув, открыл рот, чтобы выпалить одного короткое, но уверенное «да». Он обошел парня, поджимая губы от противного привкуса остывшего кофе. Ньют недоуменно вскинул брови, но ничего на это не сказал, хотя ему явно было, что выпалить Томасу в спину. Вместо этого он смотрел вслед удаляющемуся автомобилю, от которого в темноте, кроме запаха выхлопных газов, осталось только два пятна света от фар да тяжесть какая-то подозрительная в груди, эхом отдающаяся на обеспокоенный шепот редких зевак, что стояли здесь, на парковке.