Под жемчужными парусами

Глубокий вдох. Выдох. Взгляд устремлён на окрашенный нежно-розовым небосвод. Красиво, чтоб его. Слишком красиво. Кажется, таким же розовым-розовым было её платье на пятнадцатилетие, которое мама так бесконечно благоволила. Оно было пышным, на первый взгляд воздушным, словно пропитанное закатным солнцем облачко, с поблёскивающими на свету камешками. Но стоило накинуть его на хрупкие плечи, затянуть корсет потуже, так сразу в голову ясной мыслью ударяло осознание того, насколько же это платье, чёрт возьми, неудобное, насколько тяжёлое. Пайнс ненавидела его. По крайней мере за то, что у её мамы оно было любимым. — Эй, Мэйбл, ты ещё долго там? Девушка замотала головой, приходя в себя, и натянула на губы рассеянную полуулыбку. — Пара минут, — тонкие пальчики забегали по жёстким верёвкам, по памяти образуя нужные узлы, затягивая их со всей своей силы. Так же, как служанки затягивали крепкие корсеты на девичьей талии. Закончив, Пайнс продемонстрировала работу стоящему рядом пирату. — Ну ты глянь, прямо-таки неплохо для принцессы! — мужчина повертел в руках крепко связанный узелок. — Уже лучше, Мэйбл. Девушка улыбнулась. Она находилась на корабле уже четвёртый день. Первое время было сложно даже находиться на палубе без Оливера, так некстати пропадающего где-то: было страшно ловить на себе чужие взгляды, страшно слышать своё имя, страшно сидеть вечером среди потрёпанных жизнью морских волков. Мэй шарахалась из стороны в сторону от каждого звука, каждого встречного человека, буквально сжималась в комочек из чистейших нервных окончаний, стоило хоть кому-то обратиться к ней. Она понимала, что её не тронут, но вся ситуация, сам факт того, что у неё не было ни одного шанса сбежать или скрыться, угнетала похуже прямых или косвенных угроз. Всё начало медленно меняться в тот вечер, когда она отыскала среди украденных вещей специи и помогла Оливеру состряпать что-то вполне себе нормальное на ужин. Этот паренёк ей нравился: он смешно шутил и поддерживал беседы на самые разные темы, выгораживал пленницу перед капитаном и остальными, позволял ей таскаться за собой, словно собачонке за хозяином. И в конце концов именно он предложил приобщить Пайнс к делам, красочно, приторно-льстиво обрисовав, как она помогла превратить типичную отвратную похлёбку во что-то съедобное и даже отдалённо вкусное. Мэй в тот вечер настолько сильно пыталась слиться со стеной и уйти от всеобщих взглядов и разговоров, что сбежала в капитанскую каюту сразу после ужина и забылась беспокойным, но таким нужным сном. На следующее утро ей выдали тряпки и приставили к одному из пиратов. Капитан был настолько насмешливо рад за ней наблюдать и отпускать едкие комментарии, что проводил большее количество времени на верхней палубе, глядя на старания Пайнс. Смотреть на то, как неумело принцесса драит полы и вяжет узлы было, видимо, чертовски интересно. — Тебя там капитан хотел в своей каюте видеть, как закончишь, — Мэй привалилась к борту, разглядывая покрытые ранками и ссадинами ладони. Её кожа явно не была подготовлена к такой резкой смене обстановки, поэтому привыкать к новому жизненному ритму было куда сложнее, чем это казалось на первый взгляд. — Не задерживайся, — Пайнс кивает, вздыхая и прикрывая глаза. На самом деле в этой пиратской жизни она видит что-то неощутимо нужное. Будто бы это и есть та свобода, на поиски которой она отправилась. Здесь сложно, временами отвратно и даже страшно, но никто не затягивает корсет до хруста ребер, не упрекает в недостаточной женственности и не считает неправильной, слабой, испорченной. Здесь вручают тяжеленное ведро с водой и говорят «работай на уровне с остальными, потому что ты такая же, хочешь или нет, но уже такая же», смотрят чуть с издёвкой, но дают шанс показать, что она не просто домашний цветок, не просто ярко-золотая роза без шипов, выращенная в семейном саду. Ей дают шанс стать вровень. Мэйбл чувствует, что она предает семью такими мыслями. Она отгоняет их, говорит сама себе, что буквально пару недель — и за ней обязательно придут, спасут, вернут обратно в родной дом и всё будет как прежде. Вот только за приторным «как прежде» у неё скрываются только слёзы, звук падающих на пол драгоценных заколок и обозлённое лицо матери.

***

Капитанская ухмылка выглядит привычно насмешливо. Он изучает карты, разложенные на столе, делая какие-то пометки и что-то неслышно бормоча. Девушка уверена, что постучала, перед тем как открыть дверь, но Билл был слишком занят чем-то своим, чем-то более важным. Мэй мнётся в дверном проёме несколько секунд. Может, позже зайти? Но после всё-таки делает неуверенный шаг вперёд. — Вы хотели меня видеть? Морской Демон замирает на секунду, а после продолжает изучать взглядом карту. Пайнс осторожно усаживается на стул, складывая руки на коленях, и ждёт. Чужие пальцы то и дело бегают по столу, что-то отмеряя, высчитывая, подмечая, и девушка не может не удивиться тому, насколько Билл делает это профессионально. Если со всеми остальными пиратами она начинала более-менее ладить, то капитан до сих пор казался ей чем-то напрягающим, тёмным и скрытым за тысячей загадок. Глядя на него она не могла не думать о том, что, несмотря ни на что, она всё ещё просто пленница, всё ещё просто товар, который обменяют на что-нибудь, как только Форд появится на горизонте. Ей могла нравиться морская жизнь, но всё-таки полноценной свободы она не отыскала даже здесь. Да и разве можно было отыскать свободу на корабле, на котором каждый второй упоминает о тёмном прошлом Морского Демона, но при этом совершенно не даёт никаких деталей? Стоило Пайнс лишь раскрыть рот, задав вопрос на эту тему, как все тут же начали переглядываться и разошлись по своим немедленно появившимся неотложным делам. Даже Оливер постоянно отмахивался, мол: «давнее дельце, тебе не стоит знать о чём-то настолько тёмном». Мэй слишком долго задерживает взгляд на чужих руках, замечая тёмные линии, пересекающие пальцы, словно раны, которые никак не могут затянуться. Билл перехватывает её взгляд и отставляет в сторону изрисованную отметками карту, опускаясь на своё место. — Меньше чем через час мы зайдём в порт, поэтому, — начинает парень прямо с места в карьер, — тебе стоит посидеть в гауптвахте и быть паинькой. Мы пробудем там от силы часа два, Звёздочка, ты даже не успеешь заскучать. — Гауптвахта? — Мэй всё ещё ужасно путалась во всех этих пиратских названиях, изредка вообще не понимая, о чём идёт речь. Капитан растянул на губах всё ту же насмешливую ухмылку. — Тюремная камера, если по-простому, — девушка замерла на месте. Если это то странное тёмное помещение на носу корабля, куда ей запрещали заходить, то даже пятнадцать минут в этом месте будет для неё настоящим адом! — Ну что ты, поваляешься немного, отдохнёшь, побудешь наедине со своими мыслями. Полезная практика. — Почему я не могу остаться здесь? — Пайнс чувствует, что позволяет себе слишком многое, но всё-таки идёт напролом, подпитывая свои слова неизвестно откуда взявшейся уверенностью. Страха, того, который был в самый первый день, когда она сидела со связанными запястьями на этом же месте, практически не оставалось. — Скажи спасибо, — Билл постучал пальчиками по столу, чуть склонив голову на бок, — что я позволил подпустить тебя к приготовлению еды. Вы, аристократические дамы, чертовски изобретательны, поэтому, Падающая Звёздочка, замолчи и делай только то, что я тебе говорю. Договорились? — Мэй кивнула, пряча взгляд куда-то вниз, на свои израненные руки, сцепляя между собой саднящие пальчики. — Тогда вставай, — золото чужого глаза отливает озорными искорками, — мы двинемся сейчас.

***

Гауптвахта — сырая, грязная и чертовски неприятная. Мэй сидит, облокотившись о стену, прижимая колени к груди, и не знает, чем себя занять. Корабль уже минут как пятнадцать причалил, и она могла слышать, как под общие команды пираты выбрасывают украденные вещи на берег, как шумит оживлённый портовый городок, как ругаются торговцы, не поделившие блестящую диковинку. Минуты текут необычайно долго, словно песок в тех странных песочных часах, что стоят на столе в комнате Диппера. Если Пайнс и скучала по кому-то из родного особняка, то только по брату. Она до сих пор корила себя за то, что ушла сразу после их разговора, что не предупредила, что не спросила совета. Тогда казалось, что весь мир против Мэй, все только и делают, что мешают. Но сейчас девушка поняла, что Дип как никто мог оказать ей помощь, как никто мог дать парочку советов для путешествия и более удобный тёмный плащ. Тогда она уверяла, что подобная ложь была лишь во благо. Сейчас Мэйбл ловит себя на мысли, что на самом деле она просто боялась, что у него получится её отговорить. Хор голосов на улице становился всё громче и громче. Через решётку единственного маленького окошка, находившегося практически под потолком, практически не проходил свет, но отлично проносились все звуки. Девушка прикрыла глаза, вслушиваясь, пытаясь восстановить картину лишь по обрывкам фраз и слов. Вот узкая улочка, ведущая к пристани. Она наполнена самыми разными людьми: где-то вдали плачет маленький ребёнок, юная девушка продаёт булочки, срывая тонкий голосок, пытаясь перекричать шумных охотников за сокровищами, которые пришли к таинственному «торговому кораблю», дабы ухватить свою порцию интересных штуковин. Пираты громко смеются, отпуская только им понятные шутки, то и дело перебрасывая на берег всё больше и больше вещей. Среди всего балагана едва слышен шум ударяющихся о пристань волн и… знакомый голос. Мэй резко распахивает глаза. Голос, смешивающийся с остальными звуками, кажется ей невероятно знакомым. Этот голос. Она точно знает его. Это галлюцинации? Ошибка? Быть того не может! Память её не подведёт! Она помнит! Помнит! Точно помнит! Девушка подскочила на ноги, смотря на высокое решётчатое окно. Она должна забраться. Она обязана узнать! Правда ли это? Ей кажется? Кажется? Не может просто казаться! А вдруг она просто с ума сходит в этой темноте? Или от духоты голова кругом пошла, вот и выдумала себе спасение? Нет? Нет. Нет! Мэй прыгает, пытаясь зацепиться руками за решётку, но саднящие ладони соскальзывают и она падает на пол, словно мешок картошки. Знакомый голос становится громче. Она смахивает выступившие на глазах слезинки и поднимается вновь, не смотря на разодранные о неровные половицы колени. Ещё раз. Ещё. Ещё. И ещё столько, сколько потребуется. Она сможет. Она должна! Присев, Пайнс со всей силы отталкивается от пола, хватаясь руками за решётку. Ладони болят, отвратно напоминая о себе, но Мэй не обращает внимания. Подтянувшись, она покрепче обхватывает прутья, выглядывая наружу. Глаза бегают по людям, выискивая знакомые черты, и вдруг останавливаются на одном человеке. Сердце пропускает удар. — Четыреста за это дерьмо? Кого ты пытаешься обмануть, жёлтый, я больше ста за такую дрянь не отдам! Мэйбл висит, игнорируя боль в ладонях, и не верит своим глазам, в уголках которых медленно выступают слёзы. В этом ругающемся торговце она признаёт своего дядю Стэна.