Под жемчужными парусами

Звук шумящих волн, то и дело накреняющих корабль из стороны в сторону, сегодня звучал по-другому. Обычно он успокаивал. Действительно успокаивал. Хотелось сесть, облокотиться о борт и молчать, вслушиваясь в то, как разбиваются о массивное тело деревянного судна маленькие капли морской воды. Замереть, вдруг осознавая, насколько твоя жизнь мала в масштабах не то, что вселенной — в масштабах этого гигантского тёмного водоёма, мерцающего отблеском поразительно ярких звёзд и цветной чешуи сирен. Застыть, замедляя беспорядочный ход мыслей и яркие вспышки эмоций. Обычно он действительно успокаивал. Но не сейчас. Сейчас всё было наоборот. Диппер сидел на самом краю борта, смотря куда-то вперёд, на небо, полное тускло сияющих звёзд, и не мог найти себе места. Ему казалось, что всё сегодня, начиная от по-особенному шумящих волн и заканчивая слишком громкими голосами на палубе, решительно настроено против него. Каждый звук, каждое услышанное слово, каждый голос — всё только сильнее путало и без того непонятный комок из собственных мыслей, который парень так старательно пытался вернуть в нормальное состояние на протяжении последних нескольких часов. Получалось отвратительно. Хотелось упасть на колени, схватиться руками за голову и кричать, кричать, кричать, пока собственный голос не заглушит любые фоновые шумы, забивающие сознание ненужной информацией и раздражающие все возможные нервные рецепторы. Кричать с надеждой на то, что сорвавшийся голос принесёт вместе с собой долгожданное облегчение и ясность мыслей. Пайнс прекрасно понимал, что это глупости. Но отделаться от навязчивого желания не мог. Диппер сходил с ума и делал это до ужаса профессионально. Венди появляется рядом неожиданно. Она идёт осторожно, спокойно, и едва слышный звук её шагов почему-то не раздражает. Вся неадекватная тревожность и нервозность исчезает, стоит девушке присесть рядом на борт. Тьма отступает. Кордрой вздыхает устало, тяжело, убито, словно только что закончила таскать с места на место тяжеленные мешки. Пайнс прекрасно понимает, что никакой сложной физической работы на корабле нет. Капитана доконала эмоциональная. — Двадцать три. Самому младшему не было и тринадцати. Диппер понимает, о чём она. О погибших, конечно же о погибших. О людях, положивших свои жизни за его идею. За идею, которая в конце концов оказалась провальной на все сто процентов. Несмотря на то, что в женском голосе не сквозит ни капли обвинения, Пайнс всё равно чувствует на своих плечах тяжёлый груз вины. Она будто бы вцепляется в плечи, засаживая в кожу острые коготки, и давит всё сильнее и сильнее с каждой секундой, заставляя голову опускаться всё ниже и ниже. Это его вина. — Мне жаль. Ему действительно жаль. Диппер не мог предвидеть такого развития событий даже в самых тёмных своих предположениях. Пошёл бы он на спасательную операцию, узнав, что всё обернётся именно так? Да. Ему стыдно это признавать, но да, он бы пошёл. Просто чтобы лишний раз попытаться переубедить Мэйбл, просто чтобы лишний раз попытаться. Просто чтобы своими глазами увидеть сестру, самостоятельно удостовериться в том, что всё происходящее — правда, а не выдумка чьего-то воспалённого воображения. Пайнс отвратителен сам себе. Господи, настолько отвратителен. Сможет ли он когда-нибудь смыть эту невидимую кровь со своих рук? — Я знаю. Венди молчит, глядя куда-то вперёд, на тёмный небосвод, украшенный тускло мерцающими звёздами, словно пытаясь вытянуть оттуда что-то большее, чем просто свечение далёких небесных тел. Смотрит долго и старательно, разыскивая среди калейдоскопа многочисленных созвездий ответы на свои вопросы, поддержку и тепло расположенных за сотни тысяч миль огоньков. Но не находит. Опускает голову, упираясь взглядом куда-то в сторону плещущихся внизу волн. Начинает говорить. — Не обижайся только на неё, — голос звучит спокойно, но в словах всё ещё сквозит немного неуверенности. Девушка будто бы не понимает, можно ли уже поднимать эту тему или стоит дать Дипперу ещё немного времени. — На сестру свою. Мэйбл же, да? Мэйбл. Она не со зла. — Я не понимаю, — резко срывается Пайнс, словно чужие слова послужили нажатием на спусковой крючок. Почему-то когда этот разговор начал кто-то другой стало как-то… легче. — Я просто не понимаю, почему она это сделала. Я пришёл за ней, я пришёл, чтобы ей помочь. Почему она осталась? Она должна вернуться домой, мы же все переживаем! Диппер наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени и хватаясь за голову. Мысли роятся в голове вперемешку с эмоциями, не позволяя мыслить здраво. Он не понимает. Он действительно не понимает. Он собрал целую спасательную операцию, чтобы вырвать любимую сестру из плена, чтобы вернуть её домой, в её нормальную среду обитания, подальше от кучи ненормальных мужланов, жестокости и крови. Пайнс сделал всё, что было в его силах, лишь бы вырвать Мэйбл из грязных лап того отвратительного демона. Так почему же она выбрала остаться в них? — Почему ты думаешь, что она «должна»? Диппер резко поднял голову, практически теряя равновесие. Он смотрел на сидящую рядом девушку, так спокойно болтающую ногами в воздухе, и пытался переварить услышанное. Что значит «почему»? Разве это не естественно для всех людей — желать вернуться обратно домой, поближе к своим родным и близким? Разве это не должно быть основным желанием Мэйбл? Разве нет?.. — Что значит «почему»? — он чуть подается вперёд в надежде на то, что Кордрой обратит на него внимание, переведёт взгляд своих глаз и им одним ответит на все вопросы. Но она не сдвигается с места, продолжая незатейливо мотать ногами. — Там её жизнь. Там мама, папа, дяди… там я! Никто себе места не находит, пока её нет! Она должна хотеть вернуться домой, мы же, чёрт, мы же ждём её! Дом там, где семья,.. — он запускает руку в волосы, бегая полным непонимания взглядом из стороны в сторону, словно пытаясь отыскать ответы среди кривоватых досок деревянного пола, — ...а её семья — это мы! — А что, если я скажу тебе, что дом не всегда там, где семья? — Венди поворачивает голову, сталкиваясь взглядом с Пайнсом. Несмотря на то, что парень так хотел заглянуть ей в глаза, сейчас он не мог разобрать в них ровным счётом ничего. — Да, безусловно, кровные узы важны, но они не всегда являются синонимом к слову «дом». Часто дом там, где душа. Там, куда ведёт тебя сердце. Диппер видит, что девушке нужно немного времени. Слишком очевидно для него то, что за этим непробиваемым спокойствием сейчас лежит что-то большее. Что-то личное. Он чувствует себя особенным. Пайнс даёт ей эти столь важные минуты на то, чтобы разложить всё по полочкам. Он знает. Понимает. И замирает, когда рыжая всё-таки начинает говорить. — Впервые я сбежала из дома в двенадцать. Это была глупая ссора с родителями. Я выскочила в ночной рубашке и даже без обуви — бежала под проливным дождём, пока не выбилась из сил где-то на окраине города. Одна, в лёгкой одежде, в самых опасных местах своего захолустья. Ну не идиотка ли? Венди улыбается ярко-ярко, но не для Диппера — для себя. Он, словно немой наблюдатель, лишь зритель в этом импровизированном театре одного актёра, смотрит, жадно хватая взглядом каждый жест, каждый взгляд, каждую смену интонации в голосе. Рыжая, возможно, не лучший рассказчик, но в данный момент для Пайнса она идеал. — Меня практически отбил у местной шпаны какой-то хромающий рыбак. Он был лет на тридцать меня старше, если не больше. На вопрос о том, почему такой хороший ребёнок шляется по таким опасным местам, я просто заревела. Представляешь, заревела! — девушка неловко проводит рукой по волосам, всё так же светло улыбаясь собственным воспоминаниям. — Он завёл меня в дом, накормил, усадил у печи и рассказывал какие-то морские байки, пока я окончательно не успокоилась. Я рассказала ему про родителей. Диппер вопросительно выгнул бровь и Кордрой, заметив такую перемену в настроении слушателя, беззвучно рассмеялась. — Я понимаю, что маленькой девочке болтать с незнакомцем у него дома как-то ненормально, но я не могу никак это объяснить. Просто я как-то чувствовала, что он не был опасным. Он просто был добрым человеком, который решил помочь и каким-то образом это ощущалось… нормальным. Просто… как-то, — Венди неопределённо пожала плечами и Пайнс вдруг понял. Рыжей искательницей проблем она не стала. Ей она родилась. — В общем, сбежала-то я потому, что в голове — путешествия и приключения, а родители требовали приземлённости, серьёзности и всего такого. Типичная ситуация, на самом деле. То же самое, что и у вас с сестрой, только без дорогущих платьев и шикарных балов. Парень слушал, про себя отмечая, что до этого понятия не имел, что скрывалось позади яркого капитанского образа Кордрой. Он знал, что она опытный мореплаватель, что знакома с дядей Стэном давно — и всё. Сейчас, с каждым новым звучащим словом, с каждым новым поворотом её истории он всё больше и больше открывал для себя эту таинственную девушку, кажется, начиная лучше её понимать. — Я чувствовала себя жутко виноватой, потому что не могу соответствовать критериям своих родителей, но при этом не хотела себя под них подгонять. И вот тогда-то после длинного монолога он мне и сказал, ту вещь, с которой я живу по сей день, — она повернулась лицом к Дипперу, прикасаясь своим указательным пальцем к середине его лба. — «Это — важная часть твоей жизни, но без участия этого, — она переместила руку чуть ниже, теперь указывая пальцем на место, где внутри мужской груди отбивало ритм чужое сердце, — ты никогда не сможешь быть по-настоящему счастлива». Пайнс сидел, не дыша, смотря в девичьи глаза, находящиеся совсем близко. Они сверкали, казалось, ярче всех звёзд на небосводе, и парень неосознанно считал секунды этой ненормально приятной и интимной близости. На десятой секунде Кордрой резко отодвинулась. — Тогда я вернулась домой, будто бы заново родившейся. Простая истина, облачённая в нужные слова, обладает поразительным эффектом, — девушка улыбнулась, но теперь эта улыбка едва заметно отсвечивала грустью. — Мы здоровались с этим рыбаком каждый раз, когда я видела его в городе. Несколько раз я неосознанно оказывалась на его пороге. Один был в пятнадцать, два — в шестнадцать, а ещё потом в семнадцать. С каждым разом — всё более и более разбитая. И каждый раз он каким-то образом собирал меня по кусочкам, давая силы идти дальше. Я считала его волшебником. Он говорил, что до волшебника ему ещё расти и расти. Пайнс видел, как девичьи руки сильнее сжимают край борта, практически впиваясь в тёмное дерево. Он уж было потянул свои ладонь к чужому запястью, как Венди продолжила говорить. — Когда я пришла к нему в восемнадцать, я обнаружила лишь заколоченные окна и перевёрнутый дом. Соседи сказали, что он был связан с пиратами, а за всеми такими людьми рано или поздно приходят. И за ним пришли, — Кордрой переходит на едва слышный шепот на последней фразе и Диппер догадывается о сказанном, лишь читая эти несколько слов по губам. — Он был самым светлым человеком, которого я когда-либо встречала. Он не заслужил этого. Он столько раз спасал меня и мне так чертовски жаль, что я не смогла всего раз спасти его. Пайнс одними губами произносит тихое «мне очень жаль», и Венди лишь легко кивает в ответ. Он видит, что ей больно, но также видит, что эта боль — старая, ноющая, уже привычная, словно что-то ненормально личное, проживающее жизнь рядом с тобой, прямо под боком, изредка напоминающее о себе резкими приступами. Не острое, нет. Хроническое. — Я это говорю к тому, — она вдруг словно очнулась от тёплого пледа, накинутого на плечи собственными воспоминаниями, — что не все пираты плохие. И не все логичные решения — лучшие. Дом там, где твоя душа, а остальное — полнейшая чепуха, — девушка ударяет Диппера по плечу, словно поддерживая. — Постарайся понять сестру. Ей самой наверняка чертовски сложно, так хотя бы ты ей задачу не усложняй. Вот увидишь, как встретитесь — обнимитесь и простите друг друга. Вы оба, конечно, идиоты, но далеко не тупые. Диппер потирает рукой место достаточно ощутимого удара. Почему-то после этого разговора стало как-то… легче. Увидев ситуацию с другой стороны, со стороны такого же человека, как и сама Мэй, он словно понял. Понял, конечно, не всё, далеко не всё — лишь одна десятая гигантской головоломки стала на своё место, делая ситуацию чуть более понятной. Одна десятая — а уже намного легче дышится! — Спасибо. — Обращайся. Пайнс улыбается, поднимая взгляд на звёздное небо. А всё-таки волны успокаивают.

***

Мэйбл сидела на кровати в капитанской каюте. На плечах — колючий клетчатый плед. В руках — чашка чая. На коже — пропитанные мазью бинты, заботливо наложенные Оливером на места новых ссадин. В носу отвратительный запах спирта и медикаментов. Совсем рядом, под боком — буравящий усталым взглядом стену Сайфер. В душе — чёртов филиал Ада, одновременно умещающий в себя ненормальные цунами, масштабные засухи и ледяные вьюги. Два часа назад хотелось плакать и бить себя. Сейчас не хочется ничего. У Билла дыхание спокойное, ровное, и Мэй неосознанно вслушивается в него, стараясь отчаянно цепляться хотя бы за что-нибудь близкое и стабильное. Вдох. Она выстрелила в собственного брата. Выдох. Вдох. Диппер теперь её ненавидит. Выдох. Вдох. Она разрушила семью своими же руками. Выдох. Вдох. Господи, да почему она просто не может перестать уничтожать всё, к чему прикасается? Выдох. Вдох. Ей лучше не существовать. Выдох. В голове и комнате — звенящая тишина. Первой помочь не сможет ничто, вторую же можно постараться исправить. Нужно постараться исправить. Иначе Пайнс сойдёт с ума в этих четырёх стенах, считая чужие вдохи и уничтожая себя собственной ненавистью. Сумасшествие. Чистейшее сумасшествие. — Билл? Демон приоткрывает не скрытый повязкой глаз, чуть склоняя голову, чтобы лучше видеть девичье лицо. Взгляд Мэйбл пустой и уничтоженный, буравит пустую стену, словно выжигая в дереве дыру. — Я хочу знать, что случилось между вами с дядей Фордом. Вдох. Дольше обычного. Словно замерло всё — и мир вокруг, и воздух в лёгких, и собственное сердце. Он откажется? Может отказаться. Не обязан говорить. Не должен. Но может. Согласится? Согласится ведь, да? Да? — Я расскажу. Выдох. И сердце забилось снова.