Под жемчужными парусами

Мэйбл недовольно шипит, когда случайно задевает рукой перебинтованные ссадины. Они всё ещё болят. Заживают, чешутся и чертовски, чертовски болят. Стоящий рядом Оливер кидает на девушку вопросительный взгляд, но она лишь бросает быстрое «плевать», продолжая неуклюже соскабливать чешую со скользкой рыбы. Повар смотрит чуть дольше положенного, а после лишь вздыхает, возвращаясь к работе. У Пайнс сегодня нет настроения с самого утра. Она проснулась в одиночестве — Билла в каюте не оказалось, но он был быстро найден на палубе, переговаривающимся с Эдвардом. Девушка серьёзно не хотела подслушивать их разговор — это низко и неправильно, она доверяет Сайферу, ей незачем заниматься подобным! — но это всё же случилось. Чистая случайность, которая разрушила весь её день в прах. Всего лишь несколько фраз, сказанных Эдом — и от позитивного настроя не осталось и следа. «Сегодня вечером мы прибудем на остров. Форд скорее всего уже там. Нам останется передать девчонку и закончить всю эту чертовщину». Мэй так агрессивно работает ножом, что лезвие то и дело соскакивает, шумно ударяясь о стол. Она едва слышно чертыхается, бубнит под нос неизвестно кому адресованные проклятья, но продолжает. Пайнс попросту не может остановиться. Она знает, что если перестанет держаться за что-то монотонное и отвлекающее, то попросту утонет в собственных мыслях. В тёмных, отвратительных мыслях, пожирающих голову изнутри, словно хищные паразиты. Она такая слабая. Такая чертовски слабая. — Если хочешь, — раздаётся неуверенный голос Оливера, — можешь рассказать мне что-то. Я не умею давать советы, но хоть послу… — Почему мне так отвратно? — девушка не поворачивает головы, всё так же работая острым лезвием, откладывая очищенную рыбу в сторону и тут же принимаясь за новую. — Я думала, что поступаю правильно. Я думала, что теперь свободна и могу делать всё, что хочу. Я человек, я не должна всю жизнь прожить под чужими наставлениями. Я знаю, что я права. Но почему тогда так плохо? — она поднимает взгляд на повара, и сталкивается с пониманием в чужих глазах. Оливер — отличный слушатель. Перед ним словно раскрывается душа, а слова сами льются, складываясь в такие болезненные фразы и предложения. За это она его и любила. — Никто не говорил, что правильные решения — лёгкие, — он пожимает плечами, ловко обрубая у массивной рыбины голову. — Ты скучаешь по ним? Парень не уточняет, по кому. Пайнс всё прекрасно понимает и сама. — Я бы хотела их увидеть. Поговорить. Объясниться. Я бы хотела, чтобы они меня поняли, но я знаю, чёрт, я знаю, что это невозможно, — соль попадает на свежие царапины и девушка жмурится, отряхивая кисть. Боль всё равно остаётся. Как всегда. — Если я вернусь — мне нет пути назад. Меня сразу закуют в тесный корсет, выдадут за какого-то неприятного типа и приговорят к вечной одинаковой семейной жизни рядом с человеком, которого я терпеть попросту не смогу. Им плевать на то, что я думаю, — она вновь слишком сильно ударяет по рукоятке ножа и тот соскакивает, едва не травмируя изящную девичью ладонь, — они всегда знают лучше. Повар наблюдает за слишком резкими, нервными движениями напарницы и борется с невероятно сильным внутренним желанием отобрать у той острый предмет, усадить куда-то и отпаивать чаем, пока ей не станет лучше. Но он знает, что девчонка на это не пойдёт. Ей нужно что-то делать. Это необходимость. — Я чувствую себя так, словно предала всю семью! Предала маму, папу, дядю, брата… Просто взяла их доверие, их положенные на меня надежды и раскромсала на кусочки. Я понимаю, что моё поведение было эгоистичным, но, — она утирает тыльной стороной ладони выступившие слёзы, — но мне так это было нужно. Я не могу представить себя в очередном пышном платье, расписывающую веера и обсуждающую женские штучки с такими же прекрасными леди. Я попросту не могу. Я… я не хочу представлять. Я не знаю, что мне делать. Не знаю, как мне поступить. Это ненормально — уходить из своей семьи. Но я не могу заставить себя вернуться, — она шмыгает носом, втягивая неприятный рыбный запах, которым пропитана вся душная комнатушка. — Мне так понравилось быть свободной. И мне… мне так жаль. Повар молчит некоторое время, а после, словно собрав свои мысли воедино, начинает говорить. — Знаешь, Мэй, — Оливер продолжает ножом соскабливать чешую с рыбы, и девушка находит их философские разговоры за подобным действом достаточно смешными. — Ты должна делать то, что подсказывает сердце. Я понимаю, что звучу, как старая бабка, но какой толк в этой твоей шикарной жизни в поместье, если ты не будешь счастливой? — Пайнс замирает на секунду, медленно переводя взгляд на занятого работой повара. Сказанное очевидно, но когда кто-то говорит это вслух… — Если они любят тебя, то примут любой выбор. А если не примут, — он остановился, пожал плечами, — то не держи на них зла. Всё равно делай по-своему, но прости их за непонимание. С мешком обиды на плечах далеко не уедешь, как бы не хотелось. Девушка всё так же стоит, сжимая в одной руке рыбью голову, а в другой нож, и вдруг понимает, насколько же она, чёрт возьми, дорожит этим пухленьким рыжим парнишкой, который всего несколькими словами может исправить любую ситуацию. — Ты действительно думаешь, что они поймут? — Нет, — спокойно отвечает Оливер, — они и не обязаны. Но это нормально. У тебя — своё мнение, у них своё. Вот только ты человек, а не их вещь, и ты должна идти по своему пути. Даже если этот путь, — он развёл руками, случайно скидывая одну из рыбин на пол, — тернист, опасен и вообще какой-то идиотский. Твоя жизнь — это твоя жизнь и только ты вправе решать, на что тратить своё время. Ты не глупая, Мэй, и я верю в то, что у тебя всё сложится. Мы примем любой твой выбор и, если ты всё-таки решишь уйти, будем очень сильно скучать. Обещай хотя бы открытки присылать, если уедешь, ладно? Пайнс отбросила нож на стол, бросаясь на друга и стискивая того в объятиях. От Оливера всегда пахло чаем и специями, и даже сейчас сквозь вонь всей этой рыбной продукции можно было прочувствовать эти запахи. Раньше для Мэйбл дом пах дорогими духами, свежевыстиранной тканью и подкроватной пылью собственной комнаты. Теперь он пах чаем, специями и свежим морским воздухом. И она не была готова променять его на что-то другое.

***

Вечер подкрался незаметно. Когда девушка, закончив помогать Оливеру, всё-таки выбралась на палубу, на ней стояла практически полная тишина, разрушаемая лишь тихим всплеском волн за бортом. Небо, теперь не затянутое облаками, радовало глаз ярким сиянием звёзд. Хотелось сесть прямо здесь, посреди прохода, и сидеть, задрав голову вверх, рассматривая тёмный небосвод, собирая одно за одним созвездия, глупо смеясь над собственными тщетными попытками сделать это безошибочно. Хотелось отдыхать. Но у Пайнс были совершенно другие планы. У себя в голове она, кажется, наконец-то сделала окончательный выбор. Наконец-то позволила себе произнести его вслух, одними губами, едва слышным шепотом. «Я остаюсь». Сказать один раз. Тихо-тихо, словно самой себе. Остановиться посреди палубы, вслушиваясь в шумящие волны, и повторить заново. Я остаюсь. Я остаюсь? Я остаюсь! Я приняла решение. Я набралась храбрости. Я сделала то, о чём раньше и подумать не могла. Я больше не боюсь. Я больше ничего не боюсь! «Я остаюсь». Мэй заулыбалась, практически переходя на бег, лавируя между спящими прямо на палубе телами. Она должна сообщить Биллу, должна рассказать ему! Он обрадуется, он наверняка ведь обрадуется, да? Он ведь не станет отправлять её домой силой? Вдруг стало тревожно и девушка сбросила скорость, переходя на тихий шаг. Он ведь не станет? Дверь каюты тихо скрипнула, пропуская девчонку внутрь, словно невидимую тень. Билл сидел за столом, откинувшись на спину стула, и буравил потолок пустым взглядом. Вся комнатушка была погружена в абсолютную тьму — капитан даже не потрудился зажечь стоящую на краю столешницы свечу. Ему будто бы было намного комфортнее в этой всепоглощающей темноте. Пайнс же чувствовала, как непонятные очертания предметов плывут перед глазами. Тьма словно затягивала. — Завтра рано утром, — Сайфер даже не переводит взгляда на девушку, всё так же равнодушно буравя потолок. В его голосе — холод, от которого Мэйбл уже успела отвыкнуть. Это выбивает из колеи. Такое счастливое «я остаюсь» замирает комом в горле, перекрывая доступ кислорода. — Нам нужно будет увидеться с Фордом. Я думаю, он будет рад тебя увидеть и забрать… — Я остаюсь. Собственный голос, буквально пару секунд назад звучавший так уверенно и радостно, сейчас больше походит на шелест листьев — тихий, едва слышный, практически неуловимый. Билл медленно опускает голову, наконец-то переводя взгляд на Пайнс. — Я решила, что остаюсь, — теперь придавать словам уверенности получается чуть лучше. Девушка расправляет плечи, делает глубокий вдох, желая вывести наружу все слова, так долго крутящиеся на языке, всё то, на что её натолкнул разговор с Оливером, всё то, о чём давно нужно было бы поговорить… Открывает рот, но вдруг понимает. Это ведь такие глупости. Чепуха. Мусор. Какая разница, как она к этому пришла? Она сделала своё решение, а что её к этому привело — не важно. Важное другое, совершенно другое. — Не прогоняй меня. Мэйбл делает несколько шагов навстречу, отмечая то, что Билл всё ещё молчит. Смотрит на неё — она не видит, а чувствует его взгляд кожей — и молчит. Это убивает сильнее громких фраз и шумных ссор. Она осторожно кладёт перебинтованные руки на стол, чуть нагибаясь вперёд, приближая своё лицо к чужому. — Пожалуйста, не прогоняй меня. Сайфер неосознанно тянется к Пайнс. Девушка чувствует чужое дыхание непозволительно близко. — Пообещай, — вновь тихо, едва слышно, с такой ненормальной мольбой в голосе, что, кажется, она попросту не выживет, если не услышит столь важных слов. Билл молчит. — Пообещай мне, что не прогонишь. Пообещай. Девушка чувствует, как чужая рука легким движением убирает длинную, спадающую на лицо прядь за ухо. И тихое «обещаю», вылетевшее из губ Сайфера, звучит как обет.