Под жемчужными парусами

У Мэйбл длинное, пышное платье, сверкающее яркими драгоценными камнями, и такая же яркая пустота в карих глазах. Гидеон стоит рядом, говорит что-то, говорит, говорит, говорит, а она попросту не может слушать — стоит, смотрит вперёд, сжимая в обтянутых аккуратными перчатками руках тонкую ножку бокала с шампанским, и смотрит куда-то вперёд, на украшенный зал родного поместья. Смотрит, но не узнаёт. В этих стенах она родилась, жила, взрослела. В этих стенах бегала с Диппером, сбивая в кровь коленки и доводя до истерик воспитательниц. В этих стенах крутилась перед довольной мамой в шикарном платье в день первого аристократического приёма. В этих стенах до побеления костяшек сжимала в руках шуршащий подол наряда, выслушивая бесконечное количество вопросов от четы Глифулов. В этих стенах впервые приняла решение хотя бы на некоторое время выбрать свободу. В этих стенах прошла большая часть её жизни. Так почему же сейчас они кажутся такими чужими? Её мать вежливо растягивает тонкие губы в улыбке, отвечая на многочисленные комплименты, принимая соболезнования насчёт такой долгой разлуки с дочерью и поздравления с такой удачной помолвкой. Статная, красивая, уверенная, взглядом показывающая гостям, кто в поместье хозяйка, она сейчас совершенно не похожа на ту женщину, что в ночной рубашке бежала босиком под дождём, увидев Форда с Мэйбл у ворот. Не похожа на ту женщину, которая прижимала к себе дочь и плакала, постоянно твердя, что так рада видеть её живой. Не похожа на любящего родителя. Чёрт, снова не похожа. Пайнс молча кивает, когда какие-то люди расхваливают её наряд, сочувствуют, что такой невинной девочке пришлось провести так много времени рядом с отвратительными, грязными пиратами. Одна из вычурных дам прикрывает пышным веером разукрашенное лицо с кривой, злой ухмылкой, кидая взгляд на своих подруг. Те по-актёрски сочувствующе кивают головами, но Пайнс не видит ни капли искренности в их отвратительных глазах. — Надеюсь, — женщина поднимает веер чуть выше, оставляя заметными только поблёскивающие недобрым огоньком глаза, — они не сделали тебе ничего плохого. Говорят, пираты не прочь приложить руки к юным… Стоящий рядом Гидеон появляется перед Мэйбл, словно живой щит. Он ниже её на полголовы и выглядит куда младше, но в голубых глазах столько чистейшего презрения, что вычурная дама достаточно невычурно давится своими словами, отступая назад. Глифул не говорит ни слова, но одного его присутствия, его высокого положения достаточно, чтобы женщины слишком нервно подхватили незадачливую подругу под руки и, щебеча бесконечные, тихие извинения, повели в противоположную от пары сторону. Мэй совершенно не любила его. Но была так чертовски благодарна. — Когда мы доберёмся до моего поместья, это закончится, — парень осторожно дотрагивается до девичьего плеча, и Пайнс сталкивается с ним взглядом. Он действительно влюблён в неё. Сильно. Бесповоротно. Без надежды на ответ. Ей жаль. — Спасибо. Она сбегает из общего зала, не выдержав там ещё и десяти минут. Жалуется на плохое самочувствие, резко накатившую слабость, тошноту, раскалывающуюся голову и бесконечность других симптомов, роднящихся только одним — все они выдуманные. Ей и правда больно. Но не физически. Больно где-то внутри. Как он мог так с ней поступить?

«Пообещай мне, что не прогонишь. Пообещай».

Девушка хлопает дверью собственной комнаты, совершенно не боясь привлечь слишком много внимания. Она сбрасывает изящную обувь, резким движением рушит аккуратную причёску, наступает на подол шикарного платья, падая на пол прямо возле большого, украшенного витражами окна. Именно того окна, через которое наблюдала падающую звезду тогда, в тот ужасный вечер. Кажется, что это было давно. На самом деле — всего пару месяцев. Как же странно (когда ты счастлив) работает время. Пайнс сидит на полу, у гигантского окна, и звёзды, так ярко сияющие в эту тёмную ночь, кажутся даже немного… внушающими надежду? Она никогда не хотела сдаваться — и не хочет до сих пор. Она никогда не хотела действительно надолго возвращаться, действительно обрывать алую нить, связывающую её с Сайфером, действительно опускать руки. Никогда действительно не хотела покидать этот проклятый пиратский корабль. Никогда. И Мэй не успокоится, пока не отыщет свой собственный путь, что выведет её назад. Пусть даже для этого придётся окончательно распрощаться с родным поместьем, испортить отношения с близкими людьми и выживать на мизерные деньги, получаемые с редко попадающихся подработок — плевать. Плевать. На всё. Полностью. Абсолютно. Пока они ходят под одним звёздным небом — она не сдастся. Попросту не может сдаться. Мэйбл не поднимаясь с пола проползает немного, просовывая руку глубоко под кровать, и выуживает немногочисленные спрятанные после возвращения вещи. Родители слишком хорошо позаботились о том, чтобы их чадо не имело возможности провернуть очередной трюк ещё раз — теперь за комнатой девушки негласно следили в несколько раз больше, а в шкафах остался самый минимум вещей, в котором даже при всём желании незамеченной уйти бы не получилось. Далеко сбежишь в пышном розовом платье и на изящных каблучках? Или в шелковой ночной рубашке? Или может быть с драгоценностями на шее, чья цена измеряется в огромных суммах? Ясно же, что никуда. Всё, что удалось спасти Пайнс, запрятав подальше — свою наполненную вещами сумку. Ту самую, с которой всё началось, ту самую, по которой Билл и узнал её фамилию. Так глупо! Мэйбл проходится по вышитым буквам пальцами, неосознанно растягивая на губах лёгкую улыбку. Она так зла на Сайфера, так ненормально, чертовски зла… …но всё равно не может перестать улыбаться. Осторожный стук заставляет девушку резко отбросить сумку обратно под кровать и подскочить на ноги, путаясь в длинном подоле. Неужто мама пришла расспросить любимую дочь о самочувствии? Неужто она действительно заметила, как Мэй покинула общий зал? Неужто и правда? Пайнс открывает дверь и замирает, сталкиваясь взглядом с незваным гостем. Увидеть его на своём пороге Мэйбл, честно говоря, уже даже и не надеялась. — Я могу войти? — Диппер говорит тихо, но уверенно, так что девушка отступает, пропуская брата внутрь. — Спасибо. Тишина, повисшая в стенах собственной комнаты, сейчас утягивает в свои лапы с ненормальной силой. Она давит на плечи, словно нечто физически осязаемое, путается с глупой неловкостью и экстремальным количеством мыслей в темноволосых головах. Они стоят, разделяемые всего парой метров, и молчат. Мэй буравит взглядом спину парня, пока тот что-то задумчиво рассматривает за витражным окном. Она не выдерживает первая. — Ты злишься на меня? Она не говорила с братом с самого своего возвращения. Каким-то образом Дипперу удавалось одновременно и находиться рядом, и теряться в нужный момент среди бесконечных комнат и окружающих. Мэйбл так хотела с ним поговорить! Так хотела бы в первые дни своего пребывания дома она извиниться, обсудить произошедшее, объясниться. Она действительно так хотела бы! Но судьба распорядилась иначе — Пайнс ускользал из рук, словно песок сквозь пальцы, и словить его больше чем на пару секунд девушке не удавалось. Мэй понимала, что ему сложно, понимала, что к подобному нужно подготовиться, что с лёгкой руки начать настолько сложный разговор попросту невозможно… Она многое понимала, но принимать это было сложно. Мэйбл всегда думала, что пройдёт всю свою жизнь бок-о-бок с близнецом. Она никогда не думала, что они когда-нибудь окажутся по разные стороны баррикад. Она никогда не думала, что наведёт на Диппера оружие. И уж тем более никогда не думала, что нажмёт на курок. Парень молчит достаточно долго, чтобы Мэй начала себя накручивать. Она стоит, комкая в руках подол неудобного платья, и буравит взглядом чужую спину. — Нет, — наконец-то отвечает Диппер на выдохе, — я не злюсь. И у Мэйбл с сердца спадает тяжёлый камень. Она шумно выдыхает, опираясь спиной на дверь — собственные ноги уже не держат нормально, приходится искать опору. Пайнс улыбается — сама для себя, ведь брат всё ещё не может оторвать взгляда от заоконного пейзажа — и вдруг находит эту улыбку первым настоящим проявлением эмоций с того момента, как она вернулась. Первым настолько честным. — Я не понимаю, конечно, почему, — Диппер водит пальцем по стеклу, повторяя линии старого витража, и выглядит задумчивым настолько, что даже боязно думать, что за мысли роятся у него в черепной коробке. — И не думаю, что когда-то приму, но это уже совсем другой разговор. Сейчас я просто хочу, чтобы ты знала, — чужая рука замирает и Пайнс медленно поворачивается к сестре, заставляя ту замереть, — я так сильно, чёрт, так сильно рад снова тебя видеть! Мэй срывается. Она бросается вперёд, стискивая брата в объятиях, висит на нём, позволяя поднять себя над полом и немного покрутить, в конце концов вновь возвращая ощущение твёрдой поверхности под ногами. Как в детстве. Словно ничего и не было. Господи, как же она его любит! — Мне так жаль, я… я не хотела тогда, ну, ты понимаешь, — Пайнс заламывает тонкие пальцы, смотря на близнеца исподлобья, и Диппер не даёт закончить — треплет своей рукой по волосам, превращая и без того спутанные локоны в настоящее птичье гнездо. Девушка возмущается картинно-театрально, отскакивает в сторону, повторяя, что её брат — настоящий ребёнок, но в душе понимает, что сейчас чувствует себя самым счастливым человеком на свете. — Ты же помнишь, чему Стэн учил? — Мэй задумывается, пытаясь понять, какой из многочисленных дядиных уроков Диппер решил сейчас вспомнить, но ответ озвучивается раньше, чем находится в голове: — Не оправдывайся. Что сделано, то сделано. Раз ничего не можешь изменить, так хотя бы держись достойно, — парень затихает, а после с хитрой улыбкой добавляет: — как подобает истинной леди. Мэйбл несильно бьёт его в плечо, слишком легко распознавая столь открытую провокацию. Диппер в ответ потирает ушибленное место и сетует на то, что сестричка за время своего путешествия стала куда сильнее, чем раньше. Они смеются, ещё немного обмениваясь любезностями, и снова чувствуют себя детьми. Словно им сейчас — лет по семь, и никакие проблемы не висят чёрной тучей над головами, и нет никаких разногласий, важных решений, дилемм. Просто детство — такое, каким оно и должно быть. Волшебное чувство. По-настоящему волшебное. — Раз уж мы начали говорить, — Диппер садится на кровать и Мэй в своём неудобном платье неловко плюхается рядом, — считаю нужным сказать, что я не поддерживаю то, что сделал дядя Форд, — девушка понятия не имеет, как брату удаётся так легко лавировать между темами, сворачивая с глупых шуток обратно в серьёзную степь. — Я, конечно, хотел тебя увидеть, очень хотел, чтобы ты вернулась, но… — он отводит взгляд, стараясь не сталкиваться глазами с Мэйбл. Ему стыдно. Действительно стыдно. — …но не такой ценой. Всё то время, что ты дома ты словно одна из фарфоровых кукол или дорогих вееров за стеклом в маминой комнате — такая же красивая, но неживая. Я не хотел этого. — Спасибо. Пайнс говорит всего слово, но в нём столько благодарности, столько чистой доброты и света, что оно затмевает собой все эмоциональные тирады. Диппер улыбается, глядя куда-то вперёд, словно что-то вспоминая, и этот жест не проходит мимо Мэйбл незамеченным. — Признавайся, — она тыкает брата под ребро, заставляя ойкнуть и подскочить на месте, — не сам же додумался! Я знаю, что не сам! Кто надоумил, а? Кто? Парень некоторое время отнекивается, но Мэй слишком хорошо его знает, чтобы выходить из игры на полпути. — Хорошо, хорошо, — он всё-таки сдаётся, поднимая руки вверх, и шумно выдыхает. — Это была одна моя… хорошая знакомая. Мы с ней много говорили после той ситуации на корабле и… — О боже! Пайнс прикрывает рот рукой, пряча под ладонью широкую улыбку. То, как Диппер говорит о таинственной незнакомке передавало намного больше информации, чем-то, что он говорит. Улыбки в пустоту. Неловкие прикосновения к волосам всё время. Тихий голос. Что ж, Мэй была чертовски рада, что эта «хорошая знакомая» явно смогла подобрать нужный ключик к сердцу её зануды-брата. Он выглядел счастливым, говоря о ней. По-настоящему счастливым. Значит, кем бы она не оказалась, всё было в порядке. — Эта та девушка, к которой ты ездил? Эта, я не помню, Нортвест? Лицо Диппера меняется в ту же секунду, и Мэй едва удерживается от того, чтобы вслух не рассмеяться — настолько картинным был ужас, промелькнувший в глазах брата, настолько невероятной была эта гамма недовольства и «да как ты могла так подумать?». — Ладно, я поняла, мимо. — Абсолютно мимо! — Пайнс машет руками, пытаясь как-нибудь жестами прояснить ситуацию, но понимает, что дело гиблое, и вновь возвращается к словам. — Если самой Пасифике я, кажется, понравился, хоть она и не хотела этого показывать, то её родители были готовы выбросить меня за порог уже на пятой минуте разговора! — он рассмеялся и этот смех на удивление не был неловким, сдавленным или натянутым — нет, совершенно нет. Диппера устраивала ситуация, несмотря на громогласный провал. Иногда Мэй хотела бы тоже быть такой, как он. — Их и так разочаровала ситуация в нашей семье, ну знаешь, отец, азартные игры, большие проигрыши и всё такое, но я прямо добил. Всего пара минут — это явно новый рекорд! Мэйбл позволила себе счастливо рассмеяться вместе с братом, отгоняя тёмные мысли. «Ситуация в нашей семье» теперь не была её бременем. Чужие ошибки не передаются по крови. Она не обязана тащить за собой аристократическую принадлежность, скучную жизнь и тонну долгов. Она может выбрать другой путь. Она может быть свободной. — И в итоге дядя Стэн как-то выбил немного родительского снисхождения, так что я теперь, — Диппер выпрямил спину, показательно расправляя плечи, — научный исследователь. Не «недо-аристократ-неудачник», а «научный исследователь»! Дядя Форд поможет мне с началом, а корабль с командой у меня на примете тоже имеются. Не пропаду. В комнате повисла тишина. Мэй старательно пыталась не проводить параллель между Стэнфордом и Диппером, старательно пыталась не думать о том, что жизнь одного Пайнса достаточно покосилась из-за этих самых «научных исследований» и шанс того, что второму повезёт — один к тысяче. Она старательно пыталась, но мысли в итоге всё равно возвращались к одному и тому же. Проклятие. Тревога, штурмующая разум, видимо, отразилась в глазах, потому что Пайнс, кинув беглый взгляд на сестру, поспешил продолжить разговор. — А ты? Что ты планируешь делать теперь? — разговор сворачивал из серьёзного русла в ещё более серьёзное, то и дело норовя выскочить на какие-то лёгкие шуточные разговоры, словно дикий горный ручей. Буквально на секунду Мэй вдруг задумалась: а стоит ли говорить? Стоит ли упоминать, что она чувствует себя настолько плохо здесь, в этих стенах, настолько не в своей тарелке, что даже дышать сложно? Стоит ли рассказывать про один и тот же кошмар, преследующий девушку каждую ночь — она плачет, кричит, бьётся в истерическом припадке на старом облезлом пирсе, наблюдая за тем, как пиратский корабль увозит такого важного человека всё дальше и дальше? Стоит ли говорить, что Сайфер не покидает её головы, заставляя то и дело видеть знакомые черты в других людях и так сильно ненавидеть жёлтый цвет? Стоит ли? И потом вдруг понимает, что да, стоит. Пайнс уже совершала эту ошибку однажды, и она практически стоила ей брата. Потерять его ещё раз она попросту себе не позволит. — Сбежать, — девушка переходит на тихий шепот, словно боясь, что стены собственной комнаты не удержат этот разговор, а эхом понесут его дальше, прямиком до чуткого слуха матери. А она уж точно позаботится о том, чтобы её дочь больше никуда не делась. — Пока не знаю, как и куда, но знаю, что это случится до отъезда в поместье Гидеона. Оттуда выбраться я не смогу. Молчание в ответ на озвученные планы было вполне себе ожидаемым. Диппер смотрел на сложенные на коленях руки, и Мэй практически слышала, как скрипят шестерёнки у него в голове, складывая слова в предложения, подбирая наиболее вежливый и наименее травмирующий вариант. Судя по тому, как затягивалась пауза, получалось не очень. — Ты уверена, что… — Да, — перебила его Мэйбл, — я уверена. Пайнс помолчал ещё немного, потёр переносицу, что-то едва различимо побормотал, сделал глубокий вдох и перевёл взгляд на сестру, ожидающую его последующей реакции, словно смертного приговора. Она так боялась снова его потерять! — Хорошо. Услышанное казалось нереальным. Мэй едва слышно повторила «хорошо?» и получила в ответ лёгкий кивок. Она заулыбалась, вновь комкая в руках подол несчастного платья, сдерживая себя от навязчивой идеи броситься к Дипперу на шею. — Только одно «но», — парень посмотрел сестре в глаза с такой серьёзностью, что Мэй даже растерялась немного, — ты не будешь действовать одна. В этот раз справиться в одиночку будет невозможно. Мы придумаем что-нибудь, и ты выберешься. И будешь писать мне письма каждый день. Каждый чёртов день, Мэйбл Пайнс, ты меня поняла? — она кивнула. — Вот и славно. Чтоб я ещё когда-то позволил тебе творить хаос без меня! И они снова рассмеялись. Мэй уронила голову на плечо брату, беспрестанно улыбаясь сама себе и чувствуя, как где-то глубоко под рёбрами искрится надежда на то, что всё будет в порядке. На то, что она сможет выбраться из этого бесконечного колеса дорогих украшений и шикарных платьев. На то, что сможет вновь почувствовать себя живой. И, конечно же, на то, что сможет врезать проклятому Сайферу так, чтобы он навсегда запомнил, что такое «отвратительные решения» и как их не совершать. Установившаяся тишина не казалась неловкой, наоборот — словно обволакивала всё тело, навевая состояние мягкого спокойствия и приятного уюта, но Пайнс всё равно разрушила её через несколько минут. — Дип? — Да? — Передай своей «хорошей знакомой», что у неё замечательный цвет волос и такие же замечательные капитанские навыки. Судя по тому, как шумно выдохнул Диппер под боком на этот раз Пайнс попала. И судя по тому, как он в нервном жесте скинул её голову со своего плеча, показательно фыркая — попала в самую точку. — Иди к чёрту, Мэйбл. Она рассмеялась, пододвигаясь поближе и вновь облокачиваясь о брата. — Я тоже тебя люблю.