Тяжело представить /// hard to imagine

— Набережная Фонтанки, дом сто сорок два дробь один. — С вас сто пятьдесят два рубля.       Прошла почти неделя с того момента. В Санкт-Петербурге сегодня было очень солнечно. Словно это был и не Санкт-Петербург вовсе. Многочисленные ответвления Невы снова приняли цвет нормальной реки. По узким каналам шли катера с туристами и жителями города, что любили просто так любоваться Северной Венецией. Пешеходов сегодня было особенно много. Они передвигались большими группами, торопясь с обеда на работу. В офисы, за компьютеры, за бумаги.       Такси ехало очень медленно, не в состоянии обогнуть пробки даже через дворы. Девушка, сидящая на заднем сиденье обнимала портфель, уткнув взгляд через солнечные очки в экран смартфона. При каждом достаточно резком движении внутри звенели стеклянные и железные бутылки, из-за чего на лице пассажирки появлялась скромная улыбка, направленная к молодому водителю.       Ее русые волосы были растрепанны, где-то даже еще находились перья. На щеках остались следы от простыни. Сонный взгляд с мешками под глазами, которые украшали почти черные синяки, она прятала за черными стеклами.       Сжимала в руке связку ключей, думая о том, куда направляется. Ей абсолютно не нравилась идея переезда бывшего парня так близко к ней. Она жила в двух кварталах от этого дома, и он был частым гостем.       Бывало завалится в четыре утра, растрепанный, одетый как попало. Счастливо улыбнется, потрет покрасневшие щеки, украшенные веснушками, и попросит чаю, чтобы согреться. На чае, конечно, все не останавливалось.       Спустя сорок минут такси наконец достигло нужного места. Лиза вышла, придерживая портфель, и пошла во двор. Спина все еще болела, от не самого удобного места для сна. Давно она не каталась на поездах, но другого выбора не было. Денег на последний билет в бизнес-класс у нее просто не имелось, по этой причине она выбрала купе. Ехать в плацкартном вагоне полном детей и куриц-гриль ей тем более не хотелось.       Девушка забрала несколько конвертов из налоговой и суда из почтового ящика, после чего поднялась на последний этаж и остановилась у двери, рассматривая четыре варианта замка. Недолго думая она набрала Даню и, когда тот взял телефон, сказала: — Че кого? Не занят?       Кашин зажал рот Мише рукой, нависнув над ним, и спокойно сказал: — Не особо. Что случилось? — Напомни мне, какой из замков рабочий. Тут выбор круче, чем в «Магните» паленого алкоголя.       Миша убрал руку и принялся целовать шею Кашина, не давая тому даже сообразить что-то. Парень пытался сосредоточиться, и, спустя почти пять минут, отвернул голову Совергона от себя, и, откашлявшись, сказал: — Сорян, меня тут отвлекают. Первый вроде не рабочий. А на ключах ищи отметины вроде царапин.       Лиза оперлась плечом о дверь, открывая ее, и с улыбкой спросила: — Кто это там тебя отвлекает? Ты такой умный, ищи отметины. Эти ключи как-будто из-под асфальтоукладчика достали. — Да тут есть один гений. — Он взял Мишу за шею, и, посмотрев ему в глаза, беззвучно попросил его остановиться, — Извиняюсь, этим ключам лет больше, чем тебе. Ты уже в Питере? — Да. Вот, час назад приехала. Ты не против, если я тут просплюсь. Ебать у меня все болит. — Конечно. Если хочешь, можешь к нам приехать потом.       Девушка рассмеялась, и, присев перед дверью, принялась осматривать ключи. — Нарушать вашу семейную идиллию? Я подумаю. Все, давай, досвидос.       Даня отбросил смартфон и продолжил поцелуй, скользя руками по хрупкому телу Миши. — Кто это был? — едва сдерживая стон, шепотом спросил Совергон. — Лиза. Она приехала, пошла проверять квартиру. А тебя ебет, к слову?       Они усмехнулись, продолжая целоваться.       Лиза открыла дверь, спустя десять минут, и вошла в квартиру. Духота и приятный, едва заметный аромат сладких духов встретил ее. Расстегнув куртку, она повесила ее в просторный светлый шкаф, и остановилась у зеркала, вытягивая перья и мусор из волос. Времени привести себя в порядок не было. Добрая проводница разбудила ее за десять минут до приезда, и все, что она успела сделать, это слезть со второй полки и свалить достаточно быстро.       Пройдя в большую просторную комнату, она оставила портфель на тумбе, снимая толстый слой пыли. Облокотившись, девушка осмотрела пейзаж, не изменившийся за столько лет, пока тут никого не было. На многочисленных полках стояли бутылки с алкоголем, на диване валялся черный плед. Открыв все окна, Лиза стянула с себя толстовку и, завалившись на диван, взяла письма. Приглашение на суд от интернет-провайдера, четыре письма от налоговой, о том, что нужно было что-то оплатить. Откинув конверты на пустой стеклянный стол, она подложила подушку под больную шею и укрылась пледом, смотря в потолок.       Ей так нравилась эта квартира. Шум улицы, кажется, тоже не изменился. В этих тихих комнатах прошло много времени. Она тут почти прописалась, до того как они с Кашиным расстались. Они тут пили, разбрасывались бутылками, наблюдая как стекло разбивалось об стену, оставляя красные или белые пятна. Как сыпались осколки, и как они их собирали руками, смеясь в остаточном бреду от алкоголя или чего-то посерьезней.       Тут она чувствовала себя спокойно. Воспоминания всегда грели ее душу. Как он ее первый раз поцеловал. Она ведь была совсем мелкой, несовершеннолетней. Ее уже тогда привлекал восемнадцатилетний бугай. Даня с того времени изменился. Вырос, окреп. Стал серьезнее ко всему относиться. Начал пить больше. В конце концов, и слепота его изменила.       Лиза откинула плед и решила подняться наверх, чтобы не уснуть в еще более неудобном положении. Провела рукой по холодным перилам, босыми ногами ступая на холодный кафель лестницы. Подняла голову, осматривая скошенный потолок. Вошла в комнату, открыв дверь с помощью ключа.       Большая кровать брошена незаправленной. Еще большая духота, почти удушающая. Она подошла к балконной двери и открыла ее, а сама легла на кровать. В голове пронесся пережитый ужас. Ведь он встретил свое совершеннолетие здесь.       Вспомнила, как он закрыл за всеми гостями дверь и устало упал, закрыв руками глаза. Ее еще тогда удивило, почему он был такой спокойный и молчаливый. Она присела перед ним, убирая руки от лица, и спросила что происходит. После озвученного ей стало страшно. Взять и ослепнуть. Открывать глаза с болью, вытирать текущие слезы и ничего не видеть.       Вспомнила, как учила его ориентироваться на слух. Как он неуклюже ходил по квартире, натыкаясь на стены, задевая мебель и пытаясь понять, что он держит в руке. Она была ему благодарна, что он доверился ей. Такой сильный, здоровый и живой, его в раз изменил один день. Лиза ведь до сих пор не знала, почему он слеп. Ни один врач толком не мог ничего сказать.       Вспомнила, как он первый раз вышел на улицу, спустя почти две недели. Крепко держал ее за руку, с опаской ступая вперед себя. Как он сопротивлялся сам себе, уговаривая, что на следующем шаге нет обрыва, из-за которого он упадет.       Вспомнила свой совет, который вычитала в какой-то книге. И который сам ей несколько раз помог. Он касался потери ребенка, но помогал и при потери близкого человека, ориентира в жизни, и смысла в жизни. Лиза помнила эту цитату наизусть. «Хочется посоветовать всем родителям, кто потерял маленького ребенка: придумайте себе хобби. Удивительно, как быстро ты учишься отгораживаться от прошлого, когда тебе есть чем занять руки и голову. Пережить можно все — даже самую страшную боль. Только тебе нужно что-то, что будет тебя отвлекать.»*       Она помогла ему отвлечься, и вместе с тем отвлекалась сама. От своих проблем с семьей, с жизнью, с родителями, нашла успокоение в этом рыжем, вечно улыбающимся глупой улыбкой парне. Сейчас ему двадцать один, а в ноябре будет двадцать два. Она познакомилась с ним, когда ему еще было шестнадцать. Он тогда только-только переехал в Петербург и искал какую-нибудь опору. Был потерянным, но в глазах горела одержимость идеей. Хочу найти свое место, — постоянно твердил он, наливая в грязный стакан алкоголь, — чтобы было спокойно и уютно.       Она дружила с ним долго, до тех пор, пока он не решил переступить едва заметную черту закона, и не предложил ей быть его девушкой. Они прожили так четыре года.       Звонок смартфона вывел из тягомотных мыслей. — Да? — Лиза, не начинай думать! — Воскликнул Даня, спугнув сонливость, — Это ошибка! Начнешь думать, додумаешься непонятно до чего — потом грустно станет. Запомни: такая зацикленность на себе — пустая трата жизни. Лучше накати. — Чего звонишь? Дай мне погрустить.       Даня натянул на себя футболку с надписью «мразь», и быстрым шагом пошел вниз, щелкнув зажигалкой и закуривая по дороге. — Никакой грусти. Ну, что там происходит?       Лиза перевела взгляд на потолок, развалившись на кровати, и обняла скомканное одеяло. — Ну... Тут слой пыли больше, чем у тебя мозгов. И куча писем из налоговой и приглашение в суд. — Ой, — Кашин рассмеялся, босыми ногами пробежав по колючей молодой траве, и запрыгнул на лавочку, едва с нее не навернувшись, — да пошли они. Опять этот ебаный «Ростелеком». Пидоры ебучие. Я уже один раз ходил в суд к ним, когда они с меня полтос требовали. Думал, что разъебу им там все. А налоговая что? — Говорит, что ты имеешь незарегистрированный доход. Ты такой веселый или я такая грустная?       Парень лег на лавочку, затянувшись сигаретой и, продолжил щелкать зажигалкой, наблюдая за появляющимся и гаснувшим огоньком. — Я такой веселый. Хорошо мне так.       Она вслушивалась в его голос, пытаясь уловить хоть единую каплю лжи. Лиза не всегда ему доверяла, когда он говорил, что у него все хорошо. Даня уже давно не радовался просто так. Значит он либо пьяный до состояния невозможности, либо обкуренный. — Чего это тебе хорошо? — Все тебе расскажи, да покажи. Все, давай, мне надо бежать доделывать работу. Если захочется, то приезжай. У меня место для тебя всегда найдется.       Он отложил свой айфон рядом, и, затянувшись сигаретой, рассматривал бледно голубое небо и такой же бледный зеленый шифер крыши, с которой капала вода. Кажется, когда ты разобрался, все вокруг становится проще. Лишившись основного вопроса, который беспокоил его, даже стало легче жить. На вопрос, любит ли он Совергона, у него только утвердительный ответ. Любит до дрожи в коленях, до прохлады в руках. А на такой же вопрос про Лизу он дал отрицательный ответ. Да, он все еще волновался за нее, все еще был рад ее видеть, если она вдруг приедет внезапно, но никакого другого отблеска в душе не наблюдалось.       Миша вышел с дома, вытирая полотенцем мокрые волосы, и пошел к Дане. Присев рядом с ним, он вытащил тлеющую сигарету с его губ и затушил ее. Даня закрыл глаза, и обнял его, крепко прижав к себе. В кармане зазвонил смартфон, и Миша, увидев кто ему звонит, отпустил друга и поднялся с травы, отряхнувшись пошел к деревьям, подальше: — Лиза, ты чего? — Совергон, как там Даня? — Волнуешься за него? — Парень перевел взгляд на лежащего, что, кажется, задремал, — Та нормально. Ты же знаешь о том, что он видеть начал? — Стоп. Что? — Лиза распахнула глаза, уткнув взгляд в стену, — Чего?!       Миша рассмеялся, услышав радостные вскрики девушки. Ему самому было достаточно радостно с этой новости, хоть он и не знал полной истории. Но, судя по громкому заливному смеху Лизы, это было что-то невероятное. — Правда? Когда это случилось?! — Не так давно. Неделю может быть назад. Перед тем, как мы поехали к Тушенцову записывать их новый трек, я вошел к нему в ванную. Сел рядом, смотрю, а у него глаза не дрожат. Он, кажется, тогда совершенно не понимал, что происходит, и как люди пользуются глазами. Судя по его словам, он все видит в блеклых цветах, но, не знаю, может быть сейчас ситуация изменилась. Я боюсь его об этом спрашивать, правда. Может быть ты его об этом спросишь?       Лиза улыбнулась, вытирая текущие слезы от счастья и сжала трясущимися руками телефон. Значит, вот почему он был такой счастливый? И ее волнения возможно были не оправданы. — Это же, бля, отличная новость! — Ты не хочешь к нам приехать на пару дней?       Девушка задумалась, обнимая одеяло, не прекращая улыбаться. Раньше ее тащил к себе Даня, и то, в редкие моменты. А сейчас это делал Совергон, упрашивая каждый раз приехать. В этот раз — почему бы и не согласиться? Полюбоваться цветом глаз, которые она давно не видела без слез. — Да, завтра с утра или днем приеду. Посмотрим, как встану. А чего ты его боишься спрашивать про то, как он видит? — Не знаю. Он сказал, что он видит благодаря мне. — Миша провел рукой по еловой ветке, задумавшись. — В каком смысле? — Лиза подняла голову от подушки, — Еще один повод приехать. Видимо эта тайна, как и остальные, темна и полна ужасов. Все, спасибо.       Миша спрятал обратно смартфон и подошел к Дане, склонившись над ним. Было едва заметно, как у него дергается верхнее левое веко. — Что смотришь? — Тихо спросил лежащий, — Рубль должен? Кому должен - всем прощаю. — Лиза приедет завтра утром. — Кормить ее ты чем будешь? Она жрет за четверых. А поить чем? Пьет она явно не хуже меня. А про постелить, так я вообще молчу.       Миша нахмурился, смотря в его глаза. Кажется, когда он уходил со спальни, то был счастлив. Но сейчас такого явно сказать нельзя. — Ты ведь любил ее, а сейчас видеть не хочешь. Почему? — Потому что у меня есть ты. — Он снова прикрыл глаза, и, открыв их через минуту, сказал, — А я у тебя есть? Ты любишь меня?       Совергон опустил голову, задумавшись. Пауза затянулась слишком сильно, и Кашин прекрасно понял, каков будет ответ. Он уже прозвучал. В тишине. В задумчивости. — Забей. — Улыбнулся лежащий, — Пошли, я очень хочу есть.       Они вместе приготовили ужин, и прибрались в доме. Даня оперся о швабру, стоя в черных спортивных штанах, с мокрыми волосами и тяжело дыша. Миша, сидящий на диване, улыбнулся ему, сжимая в руке геймпад. — Почему всегда я? — Кто хозяин квартиры, тот и убирается.       Даня рассмеялся, убрал мокрые волосы с лица, и продолжил мыть полы. Замерев, он громко чихнул, следом еще раз, и еще. Миша рассмеялся, когда тот победно вскинул руки, когда чихнул пятый раз подряд. Закончив уборку, Даня поднялся наверх, и принялся перебирать свои вещи. Складывая их по многочисленным полкам, он был погружен в мысли.       По какой-то причине, он не видел в полную силу, и его это волновало. Если правильно трактовать слова матери, то он должен был получить обратно свое зрение так же быстро, как и потерял его. Но сидеть в едва раскрашенном, почти черно-белом фильме ему не хотелось. Наверное Миша все же не любил его. Может быть сам не определился?       Из олимпийки вывалился выкидной нож, что воткнулся острием в пол, чудом ничего не задев. Кашин поднял его и, спрятав лезвие, спрятал оружие в карман, продолжая складывать вещи. Посмотрел на часы, получив сообщение. Я не могу уснуть. Почему ты не сказал мне о том, что видишь?       Даня оперся рукой о ящик, закрыв глаза. потому что это принесло мне пока только разочарование. ходишь как в старом фильме, нихера не разобрать цветов. как ночью, в темноте, что бы тебе было понятнее       Лиза повернула голову к открытому окну, и, улыбнувшись, написала: Но ведь тебе не надо трогать людей за лица, одежду или слушать их походку и дыхание, что бы понять кто перед тобой стоит. я почти научился делать это без прикосновений. и ты знаешь это. ложись спать, Лиза. А все, о чем ты сейчас думаешь, я могу притворить в жизнь. Какой нахал, какой мажор. Да мне Совергон нож в печень воткнет, за мои похабные мысли. так мы об этом можем ему не сказать. знаю я, что у тебя там за мысли, деточка. спи.