И.С.Т. - 3. Синим пламенем

…здесь уже снег. Между разломами холмов, на обочинах лентой вьющейся дороги. Снег падал с графитово-серого неба. Вились крупные редкие снежинки, опускались на ледяную ладонь и долго не таяли, словно позволяя выстывшему разуму понаблюдать за собой, неспешно, отстраненно, созерцательно. Здесь все располагало к тому, чтоб замереть, затаиться, следовать по полотну дороги, не задумываясь, просто шагать, считая удары сердца. Ловить ресницами, волосами, шерстинками на перчатках этот нетающий снег, выдыхать накопленное… память, боль, горечь… а внутри оставалась звонкая кристально чистая пустота. Почему именно здесь? Почему это пугающее чувство возникает именно здесь? Почему с каждым шагом приближаясь к поселению, он все больше ощущает дорогу как путь к собственной Голгофе? «Зачем я здесь?.. зачем снова? Почему я готов совершить еще один пугающий проступок?..» Ветер снова швырнул в лицо несколько снежинок, высек из глаз слезы. Заставил поглубже зарыться в шарф. Впереди — далекие искры света. Окна крепости-поселения. Но это дальше. Значительно ближе он чувствует другого человека. Пусть не того, кто ему нужен. Но неожиданно того, кого он хочет видеть. — Не скажу, что ваше появление неожиданно, Симеон… Ти Гэймор. Черные пряди, бледный лунный лик. Подвижные улыбчивые губы и мертвенный взгляд. Он улыбнулся, но тепло улыбки не коснулось его глаз. — Я звонил вам, но увы, не дозвонился и предположил, что скоро вы объявитесь здесь. И оказался прав. — Я ошибся, — облачком пара слова порхнули с губ. — Что ж… Не уверен, что Кори сумеет вернуть все назад, — с сожалением ответил Гэймор. — Но как знать. Чудеса случаются даже в нашем нечудесном мире. И все-таки мне кажется, что вас беспокоит не это. Теперь они шли рядом. Едва слышно поскрипывал под подошвами ботинок асфальт, да с тихим шелестом опадали на землю снежинки. Сима в какой-то запредельный раз поймал себя на мысли, что мог бы вот так шагать хоть до Луны. Просто шагать, не быстро и не медленно, слушая дыхание идущего рядом человека. Шагать и молчать. Ловить в ладони снежинки. И думать о том, что скоро все закончится. Это чувство не покидало его с того момента, как он вышел из городка. Скоро. Вот-вот. Уже близко. Он не оракул, но ощущал это всем своим существом, всем телом. Он резонировал с ветром, с дорогой, с небом, со снегом, с шелестящими по-зимнему сухими травинками… — Мой оракул пропал. Он оказался… почти одержим. Как в фильмах об экзорцистах. И моих сил оказалось недостаточно, чтобы удержать и спасти его. — Он еще жив?.. — Да, его тело живо. Его разум и дух… я не чувствую связи, но он оставил послание, что он все еще есть. — Вы хотите верить, — кивнул Гэймор. — Знаете… наверное где-то в глубине души я тоже все еще верю, что мой партнер жив. Что он все еще где-то… может быть, на планаре, может быть… наша вера страшная штука. А надежда и того хуже. Но именно они заставляют нас просыпаться по утрам. Открывать глаза и проживать день до вечера, а ночь до утра. — Хотите сказать, что его уже нет? — Хочу сказать, что надеяться и верить стоит. Иначе наша жизнь теряет всякий смысл, Симеон, — плавно покачал головой Гэймор, а потом вдруг остановился и запрокинул лицо к небу. — И я, наверное, потому еще и жив, что все еще надеюсь. — Все еще? — переспросил Сима. — Я родился в тысяча восемьсот девяносто шестом, Симеон… так что да, я все еще. Надеюсь. И живу… Порыв ветра взметнул ввысь снежинки, закрутил их вокруг тонкой черной фигуры, вцепился в кисти шарфа, рванул их как-то зло и яростно, и бросил к дрогнувшей земле.  — Забавно, должно быть, — ждать того, кого убил самолично. …Он появился, как в каком-нибудь долбанном голливудском блокбастере со спецэффектами на пару миллионов баксов. В порыве ветра, под скрежет содрогающейся земли, с безумной улыбкой на лице и в глазах, которые изменили родные черты до неузнаваемости. Когда-то — Ромка Силиверстов, теперь — Луиджи Герра. Материалист, чья сила раскатывалась далеко, расходилась вокруг него концентрическими кругами, собирая землю в складки. Он был зол, так зол, что, казалось, искры сыплются с кончиков пальцев. — Ну здравствуй, Эймор… Давно не виделись. С тех пор, как ты оставил меня там, на планаре, подыхать без дара и жизни. — Луи, — тихий-тихий выдох. И ни капли изумления. Точно чувствовал или действительно ждал. И еще узнал. — Убил?.. нет. Оставил?.. нет. Надеялся — всегда. Но ты не спешил… странник. — Так что же ты сделал, Эймор? — Вокруг них словно выросла каменная стена, силовое поле. Луиджи Герра не нужен был Кори Миллер для того, чтобы использовать свой родной дар. Они снова ошиблись. — В тебе мой дар… любимый. В тебе моя память. В тебе я. И я пришел за своим. — За чем своим, Луи? Я не скрывался. Никогда. Я был на планаре, я светился как маяк, я искал тебя. И еще пытался разобраться в том, что произошло. И не я один. Хименес тоже. Сима вздрогнул, сморгнул, пытаясь не пропустить ни мгновения странного разговора. И странного видения. Ромка и не Ромка. И еще Гэймор. Эймор, как назвал его Герра. Все такой же расслабленно-спокойный, и в то же самое время — как взведенный курок. — Только не… не убивайте его… это Ромка… Ромка, мой оракул… в его теле… — Луиджи Герра, мой запечатленный материалист, — дрогнули уголки губ Гэймора. — Вот оно что… Луи, ты взял тело этого мальчика, чтобы прийти ко мне. И что? Уничтожить меня? Или?.. — Я хочу жить! — Луиджи встряхнул руками и их швырнуло назад. — Я столько лет шатался по планару, пытаясь вернуть себе свое. Без имени и тела, без Дара, только с памятью и ненавистью. Ты выпил меня. Хотел или нет — уже все равно. Луиджи шагнул к ним, стиснул пальцы и стало вдруг ясно — если его не остановить — он убьет и прямо сейчас. — Я не убивал тебя, Луи. И сейчас твоей смерти не хочу. За нас все решил планар. И ты это знаешь, даже если не хочешь этого признавать, — Гэймор смотрел ему в лицо. Ни единый мускул его тела не дрогнул. — Только не убивайте его! — Сима тоже не шевельнулся, каким-то сто шестым чувством понимая, что нельзя, ни в коем разе нельзя сейчас отвлекать. И что здесь и сейчас это уже не его и не Ромкина драка. — Этот… человек не твой оракул. Но если есть шанс, что он еще жив… я постараюсь, Симеон. Но не обещаю.  — Зря стараешься, здесь только я, — Луиджи улыбнулся. Нехорошо улыбнулся. А потом вдруг раскинул руки в стороны. — Давай, любимый. Ничего не бойся. Или ты или я. В этом мире мы с тобой не уживемся. — Не боюсь, Луи, давно не боюсь, — улыбка Гэймора была какой-то обреченной. Человек, стоящий посреди дороги, давно был мертв, а потому не боялся умереть снова. Наверное, что-то такое царило и внутри Симы. Однажды умерев, во второй раз живешь уже иначе. — С того дня, когда понял, что со мной сделал Планар. Когда понял, что меня собрали как конструктор «Лего», что ты во мне, что твой дар со мной, что тебя встроили в меня, совершенно наплевав на мои желания и чувства. Я не боюсь, Луи. — Ты — нет. Но у тебя здесь десятки технологов. Ты за них отвечаешь. И тебе на них тоже плевать? — Нет, не плевать, — покачал головой Гэймор. — Но на то здесь есть другие… Сейчас Абсолют держу не только я. Луиджи расхохотался: -Я и есть Абсолют, Эймор, ты меня совсем забыл, любимый. Он щелкнул пальцами и силовое поле исчезло, а вместе с ним и Герра, оказавшийся в нескольких метрах от того места, где стоял. Телепортация. — Ты им БЫЛ, Луи, — бросил Гэймор и, наверное, что-то сделал, когда шевельнул рукой. Нет, перед Луиджи не выросла стена, не заискрились поля, ничего такого. Но пространство словно растянулось, раздробилось и превратилось в множество пространств-миров-вероятностей, отделивших Луиджи от крепости. Где-то там, внутри периметра, поднялся еще один человек. — Вам ведь нельзя… вы не должны были оставлять крепость! — Симу прорвало. — Я не один, Симеон. Изгои не одиночки, — возразил Гэймор. — Хватит, Луи. Иди сюда. — Останови меня, — Луиджи кинул на него только один взгляд из-за плеча. Кинул, отвернулся, сузил глаза и созданные Гэймором вероятности начали схлопываться, как мыльные пузыри. А каменная дорожка вдруг начала сворачиваться в ленту, как в фантастическом фильме. Реальный мир, никакого пространства планара, ничего, только чертов реальный физический мир, который вдруг стал игрушкой в руках двух материалистов, один из которых был мертв морально, а другой — умер по-настоящему и перестал быть человеком. — Зачем мне тебя останавливать? — Гэймор улыбнулся и сделал шаг вперед. Лента дороги по-прежнему продолжала скручиваться, но отчего-то его это совершенно не заботило. Он просто оказался рядом, словно скользнул, или внезапно сложил два края одного пространства и прошел сквозь них как игла, прокалывающая ткань. — Зачем это все, Луи? Ты хочешь жить? Я жить не хочу. Возьмешь меня? Хочешь каждое утро видеть мое лицо? Пользоваться моим даром? Быть собой и мной одновременно? Бери, Луи. Ну! — Зачем мне вампир, которому для жизни нужно пить энергию других, а когда это тело износится — искать другое? Чем ты лучше меня, Эймор? — Луиджи передернул плечами. — Я просто хочу, чтобы ты отдал мне мое. Ты или планар — мне все равно. Просто отдай. — Мистер Гэймор, вам нужна помощь?! — появившийся мужчина был молод, горяч и, похоже, беззаветно влюблен в коменданта. Он явно вышел из крепости на помощь и, кажется даже не заметил творящегося вокруг бардака. А еще, похоже, он ничуть не верил в силу планара или технологов. У него был пистолет. Луиджи рассмеялся, вскинул руки, словно сдаваясь. — Возвращайтесь на пост, я справлюсь, — еще шаг, и Гэймор остановился между парнем и Луиджи. — Бери, я не запрещаю, Луи. Это не я отбирал у тебя твой дар и твои силы. — И в самом деле? Спасибо за разрешение. Любимый. — Луиджи шагнул вперед, к нему. Протянул руки, словно собираясь положить их на плечи. И вдруг с криком отшатнулся, словно теперь вокруг Гэймора выросла стена, подключенная к электричеству. — Не трогай! — все еще незнакомый парень, метнулся за ним. Луиджи только зашипел, поднимаясь. По щеке текла кровь, повязка на руке давно стала красной, но этого он, похоже, совсем не замечал. Все еще блокировал физическую боль? — Я же говорил, это не моя прихоть, Луи, — Гэймор жестом остановил парня, бросил на него быстрый взгляд и покачал головой. — Я не хотел этого всего. Ни тогда, ни теперь. Я… я скучал, Луи. Очень. Эту пустоту не заполнить ничем. Ни любовниками, ни работой, ни открытиями. Ты зовешь меня вампиром, но это тоже не моя прихоть. Таким нас делает планар. Дополняет нас так, как считает нужным, а потом бросает как сломанные игрушки. Этот мальчик, оператор, Симеон, и его оракул, в чьем теле ты находишься. Планар уготовил для них такую же участь. Именно по этой причине ты так хорошо вошел в его тело. — О, как интересно, — Луиджи сузил глаза, в которых появился лихорадочный блеск. — Тогда, может, завершишь его начинание? Этот… мальчик больше не хочет жить. А я рядом. И я хочу не только жить. Я хочу этой жизни радоваться. Этот мир изменился, в нем появилось столько открытий, но меня, нас, еще никто не превзошел. Все, что мы сделали — эти тупицы утратили все. Мы можем попробовать снова. Планар дал нам этот шанс. Все, что нужно тебе — это им воспользоваться. И ты больше никогда не будешь один. И пустоты больше не будет тоже. Планар… кажется, я понял. Все это время я был куколкой. Коконом, который бесплотным духом носился по планарам. А теперь пришло время. И я здесь. И ты — тоже здесь. И двое этих мальчишек — тоже здесь. Может, в этом замысел. Они — всего лишь сосуд. Готовый сосуд, переполненный силой, который только и ждет нас. Ждет, пока его наполнят. Ти Гэймор медленно покачал головой. Их разделяет куда меньше шага, но они так и не коснулись друг друга. Словно так было необходимо. Словно что-то не позволяло. — Чем тогда ты лучше Планара? Или чем лучше я? Уничтожить двоих для того, чтобы жить? Нет, Луи. Я в крепости, потому что все, кто в поселении — приговорены Сообществом. И я исполняю приговор. Я забираю часть сил, но никого не убиваю, не лишаю дара, не выпиваю. А то, что предлагаешь ты — это убийство. Ни ты, ни я — мы не убийцы. Не были ими когда-то. Но теперь ты готов именно убить. Я на это не согласен, Луи. — А тебя больше никто не спрашивает, Эймор. Тебя никто никогда не спрашивал. Или меня. Я умер. По-настоящему умер и мое тело догнивает где-нибудь глубоко под землей. Ты никогда не был на моем месте. Тебе никогда не узнать — как это, цепляться за крохи умирающего сознания. И год за годом пытаться найти выход из этого чертова лабиринта. Забыть все ощущения тела, вкус кофе, холод, жару, все, — Луиджи говорил все тише, он словно снова погружался внутрь себя, и глаза его все больше разгорались безумным блеском. — Ты не хочешь со мной. И мое вернуть ты мне тоже не можешь. Тогда что нам делать, Эймор? Нынешний Совет мне нравится больше: больше цинизма и жадности до знаний, в наше время все было по-другому. Они отдали мне этого мальчика в обмен на то, что я поделюсь с ними тем, что знаю и буду работать дальше. Есть вещи, которые не изменить. И ты мне нужен, Эймор. Я не знаю, за каким чертом, но мой дар помнит тебя. Помнит, как я был запечатлен на тебя. Может… нас разорвать? Окончательно и до конца уничтожить все, что нас связывало, м? — Истинная связь рвется только со смертью, Луи, — не касание, между ладонью Гэймора и светлыми волосами — воздух. Но тепло руки согревает. Даже так, на расстоянии. — Убей меня — и не станет тебя. Снова. Разорви связь — и убьешь нас обоих гарантированно. Оставь парня. Займи пустое тело, без разума. И я буду с тобой. Луиджи шагнул к нему, вытянулся, заглядывая в глаза. Несколько долгих секунд всматривался, а потом отошел, качая головой. — Ты лжешь. Ты смотришь мне в глаза и лжешь. Ты не будешь со мной. Ты никогда и не собирался быть со мной. И все это — лишь отговорки. Ты устал жить, но цепляешься за эту жизнь, хотя все мог закончить давным-давно. Ты лгал мне тогда. И лжешь мне сейчас. Но мне надоело. Мне надоело видеть вокруг одну ложь. Здесь все лгут друг другу, строят козни за спиной, продают и покупают. Это забавно, пока стоишь в стороне. Но не смешно, когда лгут тебе. О, кстати, хочешь посмотреть, чему я научился? Небольшой фокус, но какой эффект… А еще это моя маленькая месть бывшему хозяину этого тела. Он почти переиграл меня, поранился так сильно, что я не могу работать этой рукой так же, как раньше. Жаль, что он даже не поймет… Он перевел взгляд на Симу, протянул руку в его сторону, щелкнул пальцами, и у того перехватило вдруг дыхание. Шевельнул запястьем — и по телу словно судорога прошла. Симу оторвало от земли, приподняло так, словно он ничего не весил. — Маши, маши лапками, котенок. Он так любил тебя, и так хорошо, что его здесь нет. Иначе он умер бы во второй раз. Эти дети… такие чувствительные, Эймор. Но возможности воздействовать на клеточном уровне… ты помнишь, как я мечтал об этом, Эймор. И у меня почти получилось…. — Отпусти его, Луи. И прекрати пожалуйста все это. Я правда не хочу заканчивать все так, но ты меня вынуждаешь, — Гэймор поколебался, но перехватил его запястье. — Не надо, Луи. — А то что? — тот перевел на него насмешливый взгляд, даже не ослабив свой ментальный захват. — Убьешь меня? Так я уже мертв. Да и мальчишку этого тебе жаль. — А мне нет, — позабытый было парень медленно поднял пистолет, целясь в затылок Луиджи. — Не знаю кто ты, но если я убью тебя, думаю, разом решатся все проблемы. Симу отпустило, разжалась невидимая рука, и он снова был на земле и снова мог дышать. — Думаешь, я не смогу остановить пулю? — Луиджи к парню даже не повернулся. — Первую. Вторую. Может, третью. Но четвертую я пошлю через планар, — прошипел тот. — Я могу, я не промахнусь. Смерть технолога на планаре — это смерть везде. А ты не хроник, чтобы останавливать время. — Может быть и да. А, может, и нет, — Луиджи тонко улыбнулся, сжал пальцы, и только-только отдышавшийся Сима забился в новых попытках глотнуть воздуха. Луиджи рассмеялся, но вдруг захлебнулся. Закачался, по телу прошла крупная дрожь, и рука дрогнула. — Нет… — рыкнул он, отступая и глядя на собственные конечности, которые словно зажили своей жизнью. — Не смей. Тебя же нет. Ты же умер, только не сейчас! Он отступил, оступился на подогнувшихся ногах, рухнув на землю. Стиснул ладонями голову, закачался из стороны в сторону, забормотав что-то на итальянском. А потом вдруг вскинулся, взмыл на ноги. — Я тебе не позволю! Земля под ногами заходила ходуном, где-то в горах загудело. Луиджи застонал, выгнулся неестественно, заскреб ногтями по горлу, словно пытаясь содрать кожу. — Я тебе не позволю, слышишь… В холодном ночном воздухе, разбавленном падающим снегом, происходило нечто странное. И страшное. Нечто, что не должно было происходить в реальности. — Ромка, — даже не прошептал, прошелестел Сима. Это чувство невозможно спутать ни с чем другим. Ощущение присутствия, плотную, почти физически ощутимую связь. И боль Ромки на другом конце. — Живи, Ромка!.. — Заткнись! — голос Луиджи сорвался на фальцет. Вскинув руку, он щелкнул в воздухе, и Сима отлетел назад, приложившись о торчащий валун. — Заткнись, мальчишка! И тут же сразу следом закричал. Болезненно, тоскливо, виновато. Так, что было понятно всем: кричит не Луиджи, кричит Ромка. Его голос, его тоска, его злость и боль. Луиджи… Ромка рухнул на землю, забил ногами, заметался, то поскуливая, то грязно матерясь и угрожая. — Что это?.. — как зачарованный, глядя на страшное действо, выдохнул парнишка, опустивший пистолет. — Что с ним? — Ромысь!.. — выстонал Сима и пополз прямо по дороге, наплевав на грязь, на то, что на джинсах останутся пятна или дыры. — Ромка!.. Гэймор побледнел, неловко ссутулился, прижимая ладонь к груди. — Драка, это драка… просто схватка воли против воли. И мальчику сейчас очень тяжело. Но он должен победить, потому что сейчас его время жить. А «драка» шла не на жизнь, а на смерть. На окончательную смерть кого-то… из них. Это был то Луиджи, выплевывающий ругательства на итальянском, то Ромка, матерящийся на неправильном русском. То это была дикая смесь слов, и тогда Луиджи-Ромка больше всего напоминал одержимого из фильма ужасов про экзорцизм. Менялся голос, интонации, словно ломалось лицо, становясь то мягче, то искажаясь в мучительной судороге. — Сим… Сима… пожалуйста… — Ромка смог повернуться, потянуться вперед, к руке, просто прикоснуться к кончикам пальцев. Но был так далеко… И все же прикосновение случилось. Как и сильное пожатие пальцев. Когда только Сима успел стащить перчатку? Рука была холодной и мокрой, то ли от истаявших на коже снежинок, то ли от крови. — Ромка, я здесь. Я с тобой. Давай, борись, я прикрою… — он провалился на планар слишком легко. Так непринужденно, будто родился на нем. Тонкой золотой пылью укрыл алую ленту связи, растекся по планарной проекции, укрывая всем собой своего Ромку. Ромыся. А тот вдруг закричал. Протяжно, сильно, больно, так, что крик этот проник до самого позвоночника, пересчитал все позвонки, заставил взметнуться птиц и залаять собак и, растворившись в тьме ночного неба, истаять. Как только отзвучал последний звук, Ромка обмяк, стиснул с силой пальцы и затих. А на планаре соскочившая с его вероятности темная нить осыпалась пеплом и исчезла, попрощавшись мгновенной вспышкой.

***

Снег обнимает холмы белым полотном, ложится на дорогу, сшивает небо и землю, точно не случилось ничего, как сотни и сотни лет до этого дня. Просто снег. Просто стены. Просто еще один день. Глаза Ти Гэймора все такие же холодные. Только теперь в них есть цвет. Прожилки алого. Напоминание. Он больше не кажется живым. Совсем. Плещется что-то на дне души, что-то неуловимое, но уже понятное. Такое же близкое, как плечо, затянутое в дорогой кашемир. — Что теперь?.. — не нужно уточнять. Да и вопрос риторический. Симеон Бехерович знает ответ. Просто эту тишину необходимо было оттенить. Звуком голоса, шорохом дыхания. — Теперь… теперь я могу быть свободен, — Ти Гэймор запрокидывает голову к небу, и ветер играет его волосами, перебирая четкие прядки, выкладывая их на белоснежной коже мазками туши. — Ты ведь понимаешь, да?.. — Свободен… — Совсем. Я могу уйти. Не как Гектор. Гектор сам себя казнит. Хоть мог бы простить и любить. Того же Гейра. Никто ведь не запрещает, но… но Гектор слишком страдалец для этого. Испанцы, такие экспрессивные и так зависят от эмоций… — А ты?.. — так легко дается это самое «ты». Будто эта ночь расставила все по местам. Дала то, что было необходимо всем. Рассудила. — А я устал, Симеон. И вампиром быть не хочу, как и выполнять чужие приказы, — Гэймор улыбнулся и вернул ему все свое внимание. — Я оставлю все записи, для… да, я знаю. Знаю. Вы вместе сумеете рассудить и принять верные решения. Луи верно сказал, в наше время было куда меньше предательства и подлости. Так что вам потребуется много сил, воли и упрямства для того, чтоб все изменить. Так будет правильно. — Даже если я попрошу остаться? — Даже если попросишь, — Гэймор улыбнулся, и улыбка эта странным образом отразилась в глазах, сделав их почти… молодыми. — Планар меняет нас, Симеон. Но сильнее прочих он меняет тех, кого связывает сам. Из нас двоих, меня и Луи, он выбрал меня. И достроил до целого именно меня, походя уничтожив дар и суть Луи. Планар взял фрагменты существа Луи и просто встроил их в меня. Я получил память, получил дар и получил боль. И понимание, что я теперь совсем один. Супер-спецтехнолог, на сотню голов выше, умнее. Но я… я потерял Луи. Планар оставляет нам выбор после. Уйти или остаться. Я ушел. Оборвал связь с Ним. Но Планар в качестве издевки оставил лазейку. И мне, и Гектору, и другим… возможность подпитываться и жить. За счет других. — Гектор… — Живет за счет связи. И сейчас ему нелегко. Он ведь правда любит Линдстрема. Очень сильно. Мог бы взять другого мальчишку и воспитать его, выучить и жить за счет его сил, но вместо этого мается… не знаю как он до сих пор еще тянется, наверное останется в Браате после того как я уйду, — с горьким смешком ответил Гэймор. — А тебе стоит быть внимательнее. ОН не оставит вас в покое. Он выбрал вас, а значит рано или поздно, но один из вас получит все. А другой… я попрошу тебя об услуге. Хочу, чтоб меня кремировали. И похоронили в Эдинбурге. Раз уж мы с Луи одно целое, то и после смерти должны оставаться одним. — Гэймор, я не хочу так. — Ну… ты мне не любовник, Сима. Не враг, не друг… просто в какой-то период времени нам пришлось быть рядом, — Гэймор развернулся к нему лицом, заключил лицо в ладони, пристально глядя в глаза, а потом невесомо почти накрыл губами его губы, согревая на короткий миг. Так мимолетно, так эфемерно. Но так по-настоящему. Сима накрыл его ладони своими и зажмурился. — Ты не умеешь любить. Не научился. Тебя и его свели сразу и навсегда. Вам не дали шанса узнать как это, когда по-другому. Когда есть другие чувства. Другие желания. Он чувствует вину, ты чувствуешь вину. Он — за то, что ты не знаешь хорошего. Ты — за то, что, по-твоему мнению, предаешь его… и сейчас в это вплетется еще и вина за то, что он чуть не погиб. И ты будешь винить себя так глубоко и долго, что уничтожишь вас обоих. Это плохая мысль, Сима. — Я мог бы любить тебя, — шепнул Сима. — Мог бы, — так же тихо подтвердил Гэймор. — Только я не позволю. Тебе нужно жить. А здесь все мертвы. Живым среди мертвецов нет места. Какая-то странная традиция: целоваться среди зубцов башен, на ветру, в пронзительную стынущую осень на границе с зимой. И прощаться. Так, чтоб душу в клочья. Точно почувствовав его мысли, Гэймор отстранился. — Твой оракул вот-вот придет в себя. Я распорядился пустить вашего корректора, иначе он Абсолют проломит, лишь бы добраться до вас. И не думай, Сима. Это случится не сегодня. Иди. Так легко сказать — иди. Так трудно сделать. Отпустить руки, отвернуться и заставить себя шагать. Почти как по дороге из желтого кирпича, в ожидании чуда в нечудесном мире специальных технологов. Безумно хочется проснуться и открыть глаза. Но этот сон слишком реальный для того, чтоб быть всего только маревом. — Тенденция, однако. Не понимать, что творишь, а потом просыпаться непонятно, где и непонятно кем. Почему моим телом пользуются все, кому не лень, причем без моего участия? Ромка ворчал. Ромка возмущался. Но как-то неправильно. Словно делал это потому, что должен был, потому что именно этого от него и ждут. -Да уж, Фродо Бэггинса из тебя не вышло. Впрочем, на Эмили Роуз ты тоже не особо похож, — Фрей развалился в кресле рядом с его кроватью и хрумкал чипсами из пачки. Громко, возмущенно и очень аппетитно. — И слава планару, из меня и Роман Силиверстов, как выясняется, не особо, — Ромка устало прикрыл глаза. — Не мог бы ты вежливо свалить? Последуй примеру своих друзей. — Мои друзья невежливые, им стыдно, что они отпустили Симу одного. Ну и немного злятся на то, что все веселье прошло мимо них, — Фрей скорчил мордочку, но, тем не менее, поднялся. Заглянул в пачку, даже зачем-то потряс ею, а потом с сожалением смял в кулаке. — Ладно, пойду, погуляю. Аяну отчитаюсь, новости узнаю. Похоже, и в этот раз мы соскочим. Другой вопрос — как теперь с этим жить. — Да свали ты уже! — Рома швырнул в спину уходящего Фрея бумажный стаканчик, но тот попал в уже закрывшуюся дверь. — Черт… — он закрыл лицо ладонями, дыша сорвано и все еще тяжело, чувствуя себя чужим в собственном теле. От этого ощущения хотелось отмыться изнутри. Забыть обо всем. Его кинули. Его просто кинули… Хотя удивления почему-то не было. Только понимание — дальше будет только хуже. Никто не любит испытывать чувство вины, а он — живое воплощение чувства вины. Сима пришел много позже. Просто открылась дверь, просто Бехерович прошел внутрь и опустился в кресло рядом с постелью. — Знаю, что херово, но я рад что ты жив, Ромысь. Правда очень рад. — А уж как я рад, что жив, — хмыкнул тот, поднимая на него потухший взгляд. — Наверное. Не знаю. Спасибо, что не бросил. Нет, не так… Спасибо, что рядом. Это тоже, наверное, тенденция. Вместе с состоянием «овощ» и пробуждением на больничной койке. — Ты же знаешь, что я за тебя убивать готов, — дрогнули уголки губ. Сима не смеялся. Он слишком сильно устал для того, чтобы веселиться. Пусть даже по вполне существенному поводу. Они снова выжили. — Знаю. Фрей мне тебя позорно сдал, — Рома сполз пониже и откинул одеяло. — Иди сюда. Пожалуйста. Сима вздохнул, но покорно улегся рядом, свесив ноги с края кровати, чтоб не пачкать простыни. Рома накрыл его одеялом и сдвинулся назад, чтобы не мешать. — Тебе нужно выспаться. С недельку где-то. — Всем надо выспаться, с недельку где-то, — улыбнулся куда явнее Сима. — И желательно в бунгало на море. — Я, пожалуй, выспался на всю жизнь вперед, — Рома отразил его улыбку и прикрыл глаза. — Я тебя чувствую. Не так, как… А как после нашего первого раза. Только сейчас я чувствую себя грязным. Мне жаль, что так вышло у нас с тобой. — Мы с тобой так долго были слишком близко, чтоб я не понимал о чем ты говоришь, — Сима аккуратно протянул руку и погладил его заострившуюся скулу. — Я не сожалею, что ты это ты, а я это я. Все, через что мы прошли, в итоге вылепило нас. Да… я хотел бы чтоб Луиджи не надевал на себя твое тело. — Я оказался слабаком. Позволил ему это, упустив контроль. Ему никогда не удалось бы это, не будь во мне столько сомнений, на которых он играл. И мы пришли к тому же, с чего начали. И снова на долбанном перекрестке, только теперь нет Игоря, которым можно было бы это объяснить. Смешно, но я чувствую себя игрушкой планара, в которой тот разочаровался и бросил на произвол судьбы. Мы больше не его пешки, мы отработанный хлам. — А тебе хотелось бы чтобы планар сотворил с нами то, что сделал с Луиджи и Гэймором? Я не хочу… нет, не хочу, Ромка. Я хочу остаться собой, я не хочу, чтобы из этого мира исчез ты, или чтобы за мой счет планар достроил тебя до идеального технолога, — возразил Сима. — Ты не слабак, сомневаться нормально. Мы взрослые люди, и мы не совершенны. Почему ты не хочешь смириться с этим? — С чем? С собственным несовершенством? Да в гробу я видел это совершенство. Я хотел быть обычным. Ну, насколько это возможно с моим везением. А теперь я просто не знаю кто я. Кто ты. Кто я тебе и кто мне ты. Ты устал от всего. От связи, от такой жизни, от меня. Я чувствую в тебе сожаление, и, наверное, даже понимаю о ком и о чем идет речь. И я, наверное, тоже устал. Только еще две недели назад надеялся на то, что нужен — не о тебе сейчас речь — нужен хотя бы сообществу. А что теперь? Я больше не хочу работать с теми, кто меня слил. Я больше… не смогу, зная все то, что знаю. Понимать, что это может повториться в любой момент. И что безопасности для меня больше нет. — Ну… одна вероятность все же есть, — Сима погладил его по щеке, а потом сжал его пальцы. — Думаю, мы все не прикалывались, когда говорили о том, что Сообщество пора встряхнуть, а Совет сменить. И во главе поставить если не Валерия, то Арестова или Ягодку. А что… в таком Сообществе я бы жил. Наверное. Рому передернуло. — Извини, у меня легкая аллергия на слово «совет». Сообщество один раз уже встряхивали. В результате мы чуть не слились, а я чуть не остался без мозгов. Я больше не хочу никаких потрясений, революций и прочего. Заебало. И вообще… домой бы вернуться. Для начала. — Домой… я не уверен, что хочу возвращаться в Грузию. Или в Киев. Я вообще больше не знаю куда бы я хотел вернуться. Странно, правда?.. в какой-то момент я подумал, что мог бы остаться здесь. Но не могу. — Почему? Если тебе здесь нравится… — Он решил уйти. Гэймор решил уйти. Совсем. Сима на секунду прикрыл глаза, бледно усмехнулся, как никогда отчетливо понимая, что выглядит почти истерично. Аллегорическая картинка — пиздец оператору. — Гэймор. — Не вопрос. Не констатация факта. Что-то непонятное. — Почему это тебе так важно? — Я мог бы влюбиться в него. Мог бы. Наверное, я любил бы его… но быть рядом с человеком, который вычеркнул себя из живых… он все решил. А я не имею права приказывать или давить. Рома медленно закрыл глаза. Выдохнул. Закрылся наглухо, чтобы ни единой эмоции не ушло наружу. — Ну, ты всегда можешь попробовать. Использовать свое фамильное упрямство. Ты переубедишь любого. Сима покачал головой. — Мы никогда с тобой не говорили об этом… мы чувствовали все. Но не говорили. А чувства — это такая штука, которую иногда и сам себе объяснить не сможешь. Я люблю тебя, Ром. Душу за тебя отдать готов. Ты мой лучший друг, моя половина и сейчас… только сейчас я понимаю, о чем когда-то говорил Линдстрем. И почему так больно было Натану… это нечестно. Нечестно. Я должен говорить правду, даже если она, сука, препарирует и вскрывает… потому что изворачиваться и врать в глаза — хуевая идея. Я мог бы любить его. Но попробовать убедить уже не получится. Вот, блядь, сейчас я валяюсь и снова говорю — я… а чуть не помер у нас ты. Но надо, пусть мы поговорим об этом хотя бы раз, чтобы потом не резать друг друга по живому… ты любишь меня, да? — Да, — просто и от того как-то страшно ответил Рома. — Не с первого взгляда, но до запечатления, даже если дошло не сразу. Но это не должно тянуть тебя. Хватит. Я этим десять лет занимался. Тем, что привязывал тебя. Потому что из нас двоих страдал ты. Мне нравилось. Не то, что ты страдаешь, а чувствовать тебя так сильно и близко. Только это было сродни мазохизму. Потому что чувствовать твою боль мне совсем не нравилось. Эти чертовы весы измотали меня, именно они и были моими вечными сомнениями, тем, на что Луиджи меня, в конце концов, и поймал. Из нас двоих виноват во всем я. И только я. И мой бесконечный эгоизм, с которым я пытался бороться, бегая по чужим постелям. Ну ок, это было одной из причин. — Мы говорили с ним на дороге… и когда я приехал в первый раз… нас сразу впечатали друг в друга, назначенных, подогнанных, созданных друг для друга… — Сима не открывал глаза и из-под зажмуренных век по щекам текли быстрые горячие слезы. Больно было не только Ромке. — Ни тебе, ни мне не дали шанса просто быть… а мне еще и не дали шанса полюбить тебя по-настоящему. Без запечатлений, без связей. Ты не виноват, Ромка. Никто не виноват. Кому-то повезло, как Анжу и Ваньке или как Пашке и Михе. Нам — нет… — Нам — нет… — эхом выдохнул Ромка, и вдруг улыбнулся. Виновато, горько, но светло. — Ничего. Не страшно. — Он подался вперед, стер кончиками пальцев мокрые дорожки, коснулся ресниц. — Это ничего. Все равно все будет хорошо. Так или иначе будет. У нас просто нет другого шанса, только вперед и только хорошо. А слезы — это тоже хорошо. Ну, очищают ауру или что там они делают… Потом легче становится определенно. Мы же все равно с тобой вместе. Так или иначе. А еще ты измотался. И похож на какого-то очень уставшего Серафима. Так что скидывай свои боты и вытягивайся. — Простишь ли ты меня, Ромысь?.. — впервые за много лет Сима не просто плакал, а почти рыдал, поймав его ладонь и уткнувшись в нее лицом. — За что? Ты ничего мне не обещал, ни в чем не клялся. Это я должен просить прощение у тебя. И спасибо говорить за то, что был рядом все эти десять лет, — Ромка обнял его, прижав дурную голову к груди. — Все будет хорошо, я обещаю. Я обещаю, слышишь? Все будет у тебя хорошо. И у меня тоже. — Хоть ты мне и не поверишь, но ты настоящее сокровище, Ромка, — Сима вцепился в него обеими руками и судорожно выдохнул. — Я понятия не имею, что будет с нами дальше, но я клянусь тебе, Силиверстов, где бы я ни был, что бы со мной ни было, я явлюсь к тебе хоть из рая, хоть из ада если буду тебе нужен. — Мог бы и не обещать, я и так это знаю, — Ромка вздохнул, уткнувшись лицом ему в макушку. — Все, Серафим, расслабься. Все закончилось. Так или иначе, но точка поставлена, и, знаешь, дышать стало определенно легче. Только помыться все равно хочется. Так что я, наверное, все-таки навещу душ с официальным визитом. Только не удирай, обещаю не приставать. Он выскользнул из кровати, чмокнул Симу в распухший нос и, подхватив полотенце, вымелся из комнаты. Тот устало брыкнулся, сбрасывая ботинки прямо так, поддев задники. Кое-как выпутался из флиски на замке и снова упал на постель. Усталость и головная боль, неизменные спутники истерики. Он уже почти забыл каково это — истерить. И все-таки… он мог бы любить. Был бы шанс.