Месяц без секса
16 мая 2019 г., 16:53
Чонгук выключает будильник ровно в секунду, когда он начинает звенеть. Он не спал последний час – лежал бревнышком на диване, таращился в потолок поплывшим взглядом, а в голове пустота. И только одинокая мысль билась о стенки черепной коробки: сегодня. Сегодня-сегодня-сегодня! С е г о д н я. Сегодня они с Сокджином займутся сексом. Чонгук хватает вторую подушку, накрывает ею лицо и орет. Бьет руками и ногами диван, а потом снова орет в подушку.
Сегодня уже можно! Вчера нельзя было, позавчера нельзя было, месяц назад нельзя было, восемь часов назад нельзя было! А сегодня можно! Сегодня срок его наказания окончен. Теперь ему можно вернуться на свое законное место на огромной кровати в их спальне.
Ох, до чего же Чонгук обожал и ненавидел Сокджиново холодное и емкое «месяц без секса». С каким надменным лицом цедил обожаемый красавец ядовитые слова. Сколько власти в голосе, сколько пренебрежения во взгляде. Такой величественный Джин разжигал огонь и разгонял кровь в паху за считанные мгновения. Протолкнуть бы ему член меж плотно сжатых в упрямой обиде губ, да выебать его судорожно сжимающуюся глотку, чтобы давился и задыхался. Чонгук жалобно скулит, переворачиваясь на живот, – фантомный влажный жар вокруг детородного мерещится уже как месяц.
Первую неделю просыпаться на диване и видеть собственный колом стоящий член, вместо Сокджина на нем, странно и не привычно. Чонгук с научным интересом рассматривает готового к бою Гуки-младшего – здравствуйте, милейший, давно не виделись вот так, лицом к лицу, уже и не вспомнить, как вы выглядите. Тот тоскливо дергается, стоит еще пару минут в надежде все же заполучить немного ласки и тесных объятий в жаре бархотных стеночек, а потом смиренно опускает голову, замерзнув под гуляющим сквозняком.
Утешает то, что любимая капризуля выглядит не лучше. У них с Сокджином секс регулярный: базовый пакет из двух сексов в день и бонусный секс в течение суток. Привыкший утро встречать лицом в подушку, а день провожать спиной на столе/на стене/на полу/на груди Гука, Джинни страдает от стресса, в котором пребывало его тело весь период наказания. И его маленький несчастный обиженный хомячок на стену лезет уже в конце первой недели от нехватки члена своего бойфренда в его заднице. Чонгук прекрасно слышит, как вертится любимый за стенкой в гордом одиночестве на траходроме, купленном целенаправленно для «того самого». И злорадствует, когда слышит шлепанье босых ног в сторону туалета или ванной.
Сам Сокджинни отходчивый. Натура у него такая: мягкая и добрая. С Чонгуком мирился в этот же день, тискался и обнимался. Но вето с запрета на секс не снимал. Мучил Гука, мучился сам, но упрямо отправлял парня на диван. Вредная сучка внутри бесконечно отзывчивого и сердечного хена первой идти на уступки не собиралась.
В первые дни «диеты» Джин отпирается от откровенных ласк с завидным упорством. А потом так, для галочки: Чонгуку бы напористость проявить, да нахрапом его скрутить и нагнуть над столом – еще и благодарно руками ягодицы разведет и пальцами себя подготовит, лишь бы скорее присунул. Но у Чонгука упрямства не меньше. Не он же секс запрещал, не ему местные законы нарушать. Он законопослушный бойфренд, он уважает своего партнера. Вот так два барана и страдают весь месяц от недотраха.
Чонгук косит взглядом на часы, когда слышит шорох за стенкой. Проснулся? Значит, пора, нечего время терять. Парень поднимается с жесткого неудобного и холодного дивана, который проклинал весь месяц, потягиваясь, бредет в ванную. Хотя б побриться, да и так, по мелочи.
В последнюю неделю совсем тяжко обоим. Каждый открывает охоту на другого, начинают дразнить и заигрывать. В конфетно-букетный они так не флиртовали, как в последние дни «голодовки». Подогревают желание друг у друга горячими взглядами, многозначительными улыбками и двусмысленными шутками. Атакуют шаловливыми касаниями чувствительные местечки – тела изучены давно вдоль и поперек – издеваются, но терпят. Сокджин соблазняет изощренно. Надевает на голое тело ношенные рубашки и футболки Чонгука, вернувшегося после работы, и разгуливает перед взвинченным парнем. А Чона аштрисет, как хочется зажать провокатора у раковины, уткнуться носом тому в шею. Глотать собственный запах, что тяжело оседает на любимом. Водить кончиком носа по покрытой мурашками шее, вдыхать так идеально покрывший Сокджина аромат его парфюма, которым тот специально брызнул на чувствительную кожу перед своим дефиле. Нюхать и целовать, нюхать и целовать. Усадить на кухонную тумбу и толкнуться внутрь под громкий удовлетворенный стон. Но нет, терпит, как баран.
Умывшись, Гук задумчиво проводит ладонью по отросшей щетине. Может, не бриться? Норм еще. Проводит еще раз. Вздыхает. Нет, надо сбрить – Джин будет жаловаться, что ему колется.
Сам Чонгук тоже проходу Джину не дает. В отличие от хена младший действует агрессивно. Светит перед капризулей тем, чего он сам себя лишил. Заголяется перед оголодавшим хеном, демонстрирует бицепсы, трицепсы, пресс, да с самодовольством любуется, как Сокджин слюной капает.
Давай-давай, посмотри внимательнее, я еще и повернусь, чтобы тебе лучше было видно. Посмотри на эти руки. Этими руками тебя, недоразумение мое, я как плюшевую игрушку поднимаю. А глянь на мои мощные бедра. Ты же любишь мои бедра. Любишь их гладить, жамкать, тискать, прыгать на них.
А эти сочные подкаченые ягодицы? Я ж вижу, как ты хочешь ущипнуть их, а потом еще и шлепнуть. Чонгук поворачивается спиной к зеркалу и жмякает собственный зад. Ах, до чего хорош черт! Молодой, горячий, сексом за километр пышет. Опс, секундочку – Чонгук зачесывает челку на бок, открывая лоб и брови. Сексом от него за три километра пышет! Ну, кто тут способен устоять?
Сил терпеть больше нет. Хватит, время вышло. Он дал своему капризуле достаточно времени пострадать, он же не садист! Смотреть за мучениями любимого так больно. Так больно в яйцах от скопившегося семени, которое надо спустить внутрь желанного тела. Чонгук даже не надевает белье, когда выходит из ванной и тараном прет прямо по курсу в спальню. А смысл?
Как и ожидалось, Сокджин уже не спал. Бодрячком сидит на кровати и сваливает в кучу перед собой бутылочку смазки, ленту резинок, разноцветные пробки и все остальное прочее, купленное в дополнение к траходрому.
Сокджин растрепанный, взбудораженный и такой одинокий на огромном ложе. Его малыш не должен быть один, нет-нет. Сердце кровью обливается смотреть на это расточительное кощунство. Он бросил его, оставил на этой огромной холодной неприветливой постели совсем одного. Незалюбленного, незаласканного, обделенного вниманием. А все из-за глупого упрямства. Ну как, вот как можно было игнорировать его целый месяц? Он же такой нежный, такой теплый, заботливый. Мог бы – всем сердцем бы обнимал. Но Чонгук и так всю любовь его сердца ощущает в каждом совместно приготовленном завтраке, в каждом трепетно собранном обеде на работу. Это Чонгук бессердечный: заставил любимого чахнуть в одиночестве.
– О, слоник пришел, – хмыкает Сокджин, кивая на пах бойфренда. Чонгук устремляет взгляд вниз, где расслабленно висел «хоботок». Вот ведь, язва! Сучка такая, жизнь ничему не учит! Оставить бы без секса еще на месяц, посмотрел бы Чонгук, как Джин бы бросался на «слоника». – Я скучал по своему слонику.
И все. Все! Какие обиды? Чонгук не понимает, о чем это вы! Его Сокджинни – лапатулечка. Его Сокджинни сейчас все получит. Весь мир к ногам, если попросит, и слоника сверху.
– И я скучал, – Чонгук хочет выглядеть как альфа-самец, подминая Джина под себя. А на деле неуклюже карабкается на кровать, ойкая и морщась от впивающихся пачек презервативов в коленки. Джин хочет как в кино, притянуть Гука за мощную шею и впиться со всей страстью в его губы. А житуха-бытовуха – не кино, и они ударяются зубами, когда Гуку в голень впилась одна из пробок.
Чонгук с рыком сбрасывает все лишнее на пол, Сокджина раскладывает под собой, быстро стаскивает с него пижамные штаны и замирает. Ах, как же он скучал по этому. Разметавшиеся отросшие волосы любимого по подушке, лихорадочный румянец на щеках и ушках, горящие в предвкушении глаза. Как же ему не хватало этой интимной доверчивой близости. Взглядов, касаний, сорванного дыхания. Весь этот месяц на неудобном диване спал и видел, как жадно берет Сокджина, как нежит его в откровенной ласке, как делят удовольствие одно на двоих. Столько безнадежных мечтаний, чтобы сейчас, как в первый раз, когда страшно разочаровать и навредить.
– Ну, что застыл? —потарапливает Сокджин, обхватывая длинными ногами тонсена за бока и прижимая к себе ближе. Кончики пальцев игриво пробегаются по напряженным сильным рукам. – Или передумал?
Ай, паршивец, – кроликом улыбается Чонгук и склоняется к любимому, прижимаясь к губам. Целует медленно, чувственно. Ему некуда торопиться, он хочет насладиться, наконец, дозволенным сполна. Джин размыкает обласканные губы и возмущенно пыхтит, когда Чонгук игриво лижет верхнюю, но поцелуй не углубляет. Нежит пальцами затылок и шею, массирует позвонки и ловит ртом горячечные стоны. Снова проводит языком по губам, дразнится, а потом звонко чмокает самый кончик курносого носика. Джин поддается неспешному темпу, закатывает глаза от удовольствия. Крепче хватается за сильные плечи, прогибается в пояснице и трется грудью о чувствительные соски своего парня. Запрокидывает голову, подставляя беззащитную шею – терзай, как вздумается, весь твой.
Чонгук согласно склоняется к предоставленному на блюдечке угощению. И правда, давно уже здесь не цвели его метки, безобразие какое. А вдруг кто не понял, что Сокджин ему принадлежит? Руки поотрывать и глаза повыкалывать. Покрывая шею невесомыми поцелуями, Чонгук оглаживает широкой ладонью узкую талию и ладное бедро. Сокджин льнет к ласковой руке, подается навстречу, трется членом о живот Гука, оставляя следы густой смазки – течет с него обильно. Не соврал, скучал.
Гук тянется к своему члену – хватит уже с прелюдиями – и холодеет от ужаса. Не стоит. Вялый.
Не отрываясь от чувствительной шеи, Чонгук на пробу погонял шкурку.
Ноль реакции.
Да ну камооон! Это че за херня? Рано ему еще быть импотентом! Ну, давай же, поднимайся! Это же надо было так перенервничать! Как будто секса никогда не было, да еще час назад все было нормально, как такое возможно?
– Гуки? – слабым полузадушенным голосом. Едва ли не плачет его ичини-кочини, так хочет его в себе. Изнывает от скопившегося напряжения, сердечко колотится, как заполошенное. Ноги призывно раздвигает. Дышит часто-часто, что губы пересыхают. Нет здесь больше сученьки капризной, только нежнейшее создание, которое надо холить и лелеять.
Он не должен узнать. Уйдет еще к кому помоложе.
– Сейчас, – шепчет Чонгук во взмокший висок и сползает ниже. Распаляет бьющееся в лихорадке тело, покрывает бесчисленными поцелуями напряженный животик, аппетитные бедра. Прижимается горячей щекой к коленке, пощекотав под ней. У него все еще никак. Не встает теперь еще и от сдающих нервов. Он не может сейчас отказать Джину. И не собирается заменять свой член игрушками.
Тяжело выдохнув, Чонгук аккуратно переворачивает Джина на живот, награждая жарким чмоком мягкие округлые половинки. Шустро облизав пальцы, осторожно проталкивает сразу два внутрь.
– Не надо, – доносится глухое в подушку, а попа вредно вертится из стороны в сторону. – Я уже готов.
А я еще нет, – орет в себя Чонгук.
Чонгук наминает упругие ягодицы, тискает половинки так и этак, жмякает, любуется, как под его пальцами расползается румянец по нежной коже. Притягивает к себе за бедра ближе, вырвав недоуменное ойканье, зацеловывает сладкие половинки. Простите меня, маленькие мои, хорошие мои, вкусные мои. Вы не виноваты, это просто я распереживался. Сильные пальцы уверенно раздвигают ягодицы, раскрывая Сокджина. Жадно сглотнув он склоняется над сжатым колечком мышц и облизывает широким мазком языка, вызывая короткий вскрик в подушку. Чонгук ухмыляется: да ты у меня визжать будешь, сокровище мое.
Юркий язык ввинчивается в дырочку под сдавленный скулеж, уверено толкается внутрь. Приободренный яркой реакцией, Чонгук принимается за дырочку с усиленным рвением. Облизывает сморщенные края, влажно целует лихорадочно сжимающееся колечко, кружит самым кончиком языка вокруг, и снова толкается внутрь. Сокджин беспрерывно стонет, сам разводит ягодицы в сторону, шире раздвигает бедра, чтобы полностью упасть животом на кровать и тереться членом о матрас. С очередным толчком, язык проникает глубже. Как же жарко внутри. Стеночки гостепреимно расходятся под давлением и дразнящими движениями туда-сюда, заманивают, пытаются схватить гостя и сжать плотно. Вот бы вставить, войти по самые яйца, ощутить давление вокруг себя, и вдалбливать в матрас с такой силой, чтоб кровать сломалась. Но нет, и язык – не член, такой большой и толстый. Все тело Сокджина содрогается от крупных судорог. Ему хорошо, ему так хорошо, но ему мало. Ему нужно больше, глубже, резче, чтобы его сдавливали, вжимали лицом в кровать, и безжалостно натягивали. Он хнычет от неудовлетворенности, шмыгает носом сквозь стоны, плачет в подушку, закусывая уголок. Слишком дразнящие ласки. Не ласки, а самая настоящая пытка. Двигает бедрами навстречу, пытается насадиться на гибкий язык глубже.
Приноровившись, Чонгук насколько может засовывает язык. Гладит стеночки изнутри, пытается ворочать языком, облизывая нежный горячий бархат, игнорируя боль в челюсти. Слюна обильно стекает по молочным бедрам, щекотно стекает по яйцам и капает на простынь. Чонгук живо двигает языком и массирует пальцами местечко ниже, между мошонкой и сфинктером, прощупывая простату. Сокджин извивается, хрипит и до синяков сжимает разведенные ягодицы.
С горестным всхлипом он кончает, резко сжавшись. Дырочка судорожно сжимается и разжимается вокруг пустоты, вытолкнув язык. Чонгук еще ласково облизывает дрожащие замученные мышцы, успокаивая и продлевая удовольствие, пока под Джином расползается быстро мокрое вязкое пятно.
– Быстро ты, – самодовольно комментирует Чонгук, едва шевеля языком. Сокджин не отвечает – восстанавливает дыхание и пытается прийти в себя. Его тело все еще беспорядочно подрагивает от отголосков оргазма, а сам Сокджин осоловело улыбается с совершенно пустым взглядом. Чонгук осторожно укрывает размазанное тело своим, припадая теплыми губами к блестящим от испарины плечам.
– Гуки, – тихо зовет Сокджин, пока Чонгук баюкает тело мягкой россыпью поцелуев. – У меня такого никогда не было. Меня, кажется, парализовало.
Чонгук замирает, вслушиваясь в искреннее признание, а потом удовлетворенно трется щекой о взмокшую спину.
– Я в раю, – словно в бреду шепчет Сокджин, довольно прищурив глазки. – А ты хренов господь боженька. Я реально пошевелиться не могу. Что ты со мной сделал?
Теперь Чонгук поплыл от приласканного самомнения. Улыбка сама по лицу расползается. Да он готов хоть каждый день так отлизывать, ему вообще не тяжело! Где вы еще второго такого найдете? Хуюшки. Сокджин достоин лучшего, а он — Чонгук — и есть самый лучший. Похвала не только разогрела самоуверенность Чонгука в его самцовости и таланте отличного любовника, но и разбудила интерес Гуки-младшего. Кровь от восторга прилила к паху, и член уверенно набирался силой.
– Эй, Джин-хен, звони на работу и бери отгул, – бормочет в затылок Чонгук, вдыхая любимый запах. Крепко обняв Сокджина всем собой, он втирался членом в заласканные ягодицы.
– Еще позавчера, – мурлыкнул через плечо Сокджин.
