Нечисть

      Серо-розовый корнеплод со множеством отростков напоминал вывалянное в пыли сердце. Драко смиренно счищал плотную кожицу складным ножом, не обращая внимания на привычное морозное покалывание в пальцах. Шларут мог ослабить свои свойства под влиянием инородной магии, поэтому приходилось обходиться без чистящих и измельчающих заклинаний. Придется просто порезать плод на кусочки: дома у Драко был миксер, но дежурство заканчивалось в полдень, а позавтракать было необходимо.       Употреблять шларут в виде разбавленного водой пюре было гораздо приятнее, если уместно применять это слово к горькой, леденяще-острой жиже, которая, казалось, убивала каждым новым глотком. И все же так шларут хотя бы не приходилось задерживать во рту. Усиленно работая челюстями и чувствуя себя тщательно пережевывающим стекло, Драко прошелся по своему кабинету, поправил серую целительскую мантию, остановившись у узкого зеркала, перевязал волосы. Расправляясь со следующим ломтиком, он устранил легкий беспорядок за рабочим столом и расставил стулья для визитеров идеально ровно.       Глоток воды не принес облегчения, но Драко на это и не рассчитывал. Остаток завтрака он методично уничтожил ломтик за ломтиком, бездумно глядя в предрассветные сумерки, сереющие за маленьким окном — тоже узким и вытянутым, как и все в этом помещении. Как и он сам. Последней мысли маг мысленно ухмыльнулся, с облегчением допил воду и наложил на себя заклинание, освежающее дыхание.       Запах у шларута, как ни странно, был своеобразным, но приятным — свежим, с каплей пряной травяной горечи. Но Драко не собирался даже таким способом намекать коллегам-целителям на свое состояние.       Отделение, которым он заведовал, было во всех отношениях уникальным. Для начала, у него не было названия, только номер, причем не порядковый, а сложившийся исторически. Отделение Тридцать Семь было спешно организовано несколько лет спустя после начала буйств Гриндевальда, когда в результате одного из самых масштабных столкновений мага с двумя сотнями авроров в живых осталось только тридцать семь. Пострадавшие от малоизвестных, а то и вовсе уникальных проклятий, они нуждались в помощи не только колдомедиков, но и специалистов по Защите от Темных искусств, к тому же были уязвимы, в то же время представляя опасность для окружающих.       Гриндевальд ценил в заклятиях не только эффективность, но и стиль, зрелищность и безжалостность. Оставить в живых этих бедняг, возможно, было его осознанным решением, вполне укладывающимся в его представления о жестокости, ибо вопли отчаяния и хриплые мольбы о смерти стали еще одной причиной, по которой всех жертв поместили в Отделение Тридцать Семь.       Сейчас, столетие спустя, сюда должны были определяться больные, чье состояние затруднялись классифицировать при поступлении. Расщеплений после неудачной аппарации, последствий нападений магических существ, Драконьей оспы или всевозможных отравлений встретить здесь было нельзя, зато в полупустой коридор временами выползали выздоравливающие после неудачных экспериментов по созданию новых чар, воздействия древних артефактов, наложения заклятий одно на другое и прочих уникальных случаев. Смертность на этом этаже была в разы выше, чем на прочих, из-за чего отделение приобрело славу едва ли не хосписа. «Попасть в Тридцать Седьмое» для многих непосвященных означало едва ли не однозначный смертный приговор. Но то, что три из четырех больных все же умирали, свидетельствовало не о несостоятельности врачей, а о тенденции, которая сложилась много лет назад: сюда, на верхний этаж Мунго, переправляли не только сложные, но и безнадежные случаи, когда причина болезни была совершенно ясна, прогнозы — неутешительны и коллеги из прочих отделений считали, что «хуже не будет, а попытка не пытка».       Точно так же, как и больные, в Тридцать Седьмое отделение опасались попасть все медики с амбициями или сколько-нибудь оптимистичными планами на жизнь. Сюда, подальше от чужих глаз, журналистов и добропорядочных пациентов, обычно переводили провинившихся или проблемных сотрудников, но, как ни странно, коллектив из четырех вздорных и толстокожих медсестер, пары эмоционально неустойчивых санитаров, до крайности флегматичного специалиста по темным проклятиям на полставки, периодически захаживающего аспиранта из магической Сорбоны, двоих покладистых и исполнительных, но не блещущих интеллектом колдомедиков и болезненно талантливого зельевара, сосланного сюда из-за проблем с управлением гневом, умудрялся не только не перегрызать друг другу глотки, но и лечить иногда даже не только «сложных», но и признанных обреченными.       А заведующим какого еще отделения могли назначить бывшего Пожирателя смерти, каким бы профессионалом он ни был? Драко сам попросился сюда после того случая со старухой. Сил противостоять предвзятости и презрению собственных пациентов тогда больше не осталось, но призвание медика не позволяло удалиться от дел, даже доживая последние месяцы. Так куда же еще стоило податься, как не на этаж мертвых, где временами все же ставили на ноги тех, от кого отказались остальные?       Драко не боялся смерти, слишком часто приходилось видеть ее в Тридцать Седьмом отделении. Наоборот, со временем пришло чувство мрачного удовлетворения и правильности происходящего. Именно так и должна была закончиться его жизнь, полная парадоксов, глупых ошибок, жалких попыток искупления, одиночества и вечных проблем-проблем-проблем. С отцом, который и спустя десятилетие жизни во Франции не смог вернуть себе даже подобие прежней репутации, а потому срывал злость на «предавшем» его сыне; с матерью, которая сначала не приняла его призвание, а позже — нежелание лечить напыщенных толстосумов от прыщей и отеков на с огромным трудом выхлопотанном теплом местечке в французском санатории; с соотечественниками, которые знали его в лицо и по списку обвинений; с бывшими друзьями, которые не смогли найти себя в новом мире и опустились; наконец, с самим собой.       Теперь у него остались пациенты-загадки, чьи истории болезней можно было издавать под мягкой обложкой в жанре трагикомедии и которые обеспечивали штатному зельевару отделения, Анхелю Охеда Сантосу, множество патентов, бесполезных по причине абсолютной уникальности случая, для которого приходилось создавать зелье. Были пациенты, которых некому, кроме Драко, было проводить из этого мира, а были те, которых он, как часовщик, собирал по крупице, исцелял по клеточке, невыразимо медленно возвращая им жизнь. Кто-то менее терпеливый и более занятой посчитал бы это бесполезной затеей, но у Драко были пустая квартира и боль под ребрами, а еще зуд в кончиках пальцев, который так и подстегивал попытаться. Чаще его ждали неудачи, но тем не менее несколькими магами в Британии было больше именно благодаря Драко, его болезни и одиночеству.       Кроме того, у него были кучка подчиненных, которым почти не было дела до его прошлого, пока он обращался с ними по-человечески, и столько времени, сколько он сам будет готов бороться. А это, был уверен знававший гораздо более темные времена Драко, совсем не мало.       Шларут не только утолил едва различимый голод, но и избавил от сонливости, одолевшей Драко под утро. Ночь он дисциплинированно провел на диване посреди коридора, зачитавшись медицинским еженедельником. Его обязанности не требовали бодрствовать непрерывно, сигнальные чары на пациентах работали исправно, но с некоторых пор Драко перестал получать удовольствие от сна. А вот абсолютная тишина полупустого отделения, тусклый желтый свет светильников, шелест глянцевых страниц рождали в груди странное томление, как в юности прогулки после отбоя и предпраздничные ночи. Ждать теперь было абсолютно нечего, но рефлекс остался, поэтому Драко почти никогда не избегал дежурств, поделенных поровну между всеми сотрудниками.       Он вышел из своего кабинета в полумрак тусклых ночников и ранней осенней серости. Сейчас в отделении было затишье. Десяти человек персонала — юного Базиля с его диссертацией в расчет можно было не брать — и тех казалось слишком много. Большая часть палат в длинном, просматривающемся в обе стороны белом коридоре пустовала, в остальных же в часы безделья отсыпались сотрудники отделения и доживали свои последние дни или боролись за жизнь маги, которые не возражали против перевода сюда и за которых некому было возразить. Двое в коме, вызванной сильнейшими обезболивающими — при их болезнях ничем другим, кроме как избавлением от предсмертных страданий, помочь было нельзя, владелица подпольной аптеки в Лютном с запущенной интоксикацией невообразимой смесью паров наркотических запрещенных зелий, которая при поступлении наврала про неизвестный сглаз, чтобы избежать тюрьмы, и игрок в любительский квиддич с серьезным повреждением мозга. Привести в порядок аптекаршу было делом сложным и муторным, но почти наверняка обреченным на успех, по мнению Драко, который просто не мог представить хамоватую, громкоголосую и решительную тетку кротко помирающей в его отделении. За жизнь же мужчины с расколотым после падения с метлы черепом он собирался побороться. Потому что его коллеги, полагая, что «попытка не пытка», были более чем правы.       Драко коротко зевнул, не раскрывая рта, подвигал плечами, разгоняя кровь, и пошел в северную половину коридора, по пути заглядывая в приоткрытые двери и по несколько минут изучая самообновляющиеся свитки с жизненными показателями у входа. Никаких существенных изменений. Нужно будет обсудить с Сантосом упавшего квиддичного энтузиаста, а аптекарше продолжать…       Он так и не закончил мысль. Мелодичное позвякивание исходило от широкого кожаного браслета, неизменно обхватывающего его костлявое запястье уже несколько лет и служащего для оперативной связи между колдомедиками. «Найдите себе замену в Отделении. Двадцать минут, чтобы собрать необходимое для экстренной командировки минимум на неделю, после отправляйтесь в кабинет Главного колдомедика». Выгравированные на зачарованной металлической пластине буквы изумрудно подсвечивались в полумраке. Драко перечитал — видимо, бессонная ночь пагубно сказалась на быстроте его реакции, — а потом решительно закрыл дверь палаты.       Его обычно не посылали работать за пределами Мунго, значит, не хватает людей. Очевидно, серьезное происшествие со множеством пострадавших, но почему целая неделя? Вызывая одну из медсестер с помощью все того же браслета, он быстрым шагом возвращался в свой кабинет. Прежде ему не приходилось перепоручать заведование отделением, так что решение пришлось принимать быстро. Первая же идея по размышлении оказалась самой правильной: уж организовать остальных пожилая и воинственная Шейла, медсестра с полувековым опытом, сумеет, а звание колдомедика для этого не обязательно.       Его личный саквояж с чарами расширения пространства был укомплектован стандартными зельями и несколькими специфическими снадобьями собственного приготовления. Драко с пару минут чуть озадаченно перебирал содержимое полок в стеклянных шкафчиках, сознавая, что секретарь в своем послании не потрудилась упомянуть, с чем предстоит работать. В конце концов он добавил еще несколько флаконов, зацепил за шею зачарованный стетоскоп, который предпочитал соответствующему диагностическому заклинанию, и направился в обитель Сантоса, где помимо котлов и мензурок нашлось некоторое количество ингредиентов, которые было нелишним захватить. Где-то на самом дне саквояжа, помнится, хранился компактно уменьшенный походный набор на случай, если потребуется сварить нечто скоропортящееся или персонифицированное.       Шейла выбралась из камина уже спустя семь минут после вызова. Спутанные седые волосы и прищуренные глаза не оставляли места предположениям о возрастной бессоннице, и Драко подумал, что стоит извиниться, но потом понял, что до его извинений полутора метрам строгости и непоколебимой уверенности в собственной правоте, как водится, нет никакого дела, так что коротко посвятил Шейлу в подробности, накидывая верхнюю мантию. Как раз тут и пришла мысль о том, что надо бы заскочить домой, хотя бы за сменой одежды и грешным шларутом, так что недовольную происходящим бардаком медсестру Драко оставил еще до того, как истекли отведенные ему двадцать минут.

* * *

      — Они сначала напоили его Веритасерумом и допросили, видно, прекрасно понимали, что он может не пережить ночь, и только потом отправили к нам. Это собственного коллегу. Не знаю, что с ним делали, но он в шоке еще минут двадцать пересказывал, как напали на палату этого вуду-маньяка. Вроде бы пострадали и другие авроры, его колдомедика убили, а самому хоть бы что, переправили в Аврорат. Теперь вот потребовали нового врача, как будто мы им нанимались под проклятия подставляться ради больных на голову дикарей!       Подслушанный у кабинета Главного колдомедика разговор поначалу удивил Драко, который понятия не имел о содержащемся в Мунго заключенном, а потом поставил все на свои места. Ясно, кто станет следующим: бывших пожирателей не жалко. Впрочем, войдя в кабинет начальства, Драко не испытал возмущения по отношению к вечно занятому и до крайности суровому Гроссе, уместившему свои внушительные телеса на громадном кожаном кресле. Напротив, решение казалось в высшей степени рациональным.       — Мистер Малфой. — Гроссе всегда был вежливым ровно настолько, чтобы его нельзя было обвинить в грубости. Приятным человеком его это не делало, но в управлении многопрофильным и сложным учреждением важны были именно формальности. На этом Мунго и держался — формальности и бюрократия, и лучше бы работающим здесь медикам не начинать питать иллюзии.       — Мистер Гроссе. — Драко кивнул в ответ и тут же отвел взгляд, замечая в кресле для посетителей самого Шеклболта.       Негромко поздоровавшись с обернувшимся к нему главой Аврората, Драко остановился чуть позади того. По Гроссе было видно, что чрезвычайное происшествие заставило его пожертвовать ночным сном в пользу решения неотложных дел. Ворот впечатляющих размеров рубашки был расстегнут, небрежно закатанные рукава открывали крупные волосатые руки, мантия висела на ближайшем кресле, и сам он был гораздо более помятым и напряженным, чем допускал для себя в другое время. И почему все-таки Драко ничего не слышал? Заключенных обычно размещали на четвертом этаже, в уединенных палатах, но должно же было хоть что-то указать на происшествие.       — Если вы готовы отправляться с мистером Шеклболтом прямо сейчас, — наконец проговорил Гроссе после тяжелого вздоха, — то я не смею вас задерживать. — Под влиянием тяжелой ночи его немецкий акцент, обычно почти неразличимый, стал явственно слышен, делая грудной голос еще более суровым и отрывистым.       В обществе этих двоих, громадного и мускулистого Шеклболта, для которого, казалось, не было неподъемной ноши и непобедимого противника, и громогласного, толстого и пронзительно цепкого Гроссе, который, невзирая на габариты, был поразительно ловок и в движении, и в искусстве дипломатии, Драко с ростом в метр семьдесят семь сантиметров и весом в сорок пять килограмм должен был бы чувствовать себя хрупким и никчемным, но дай он себе труд задуматься о такой мелочи, он бы счел ситуацию разве что занимательной. От кого-то он однажды услышал, что есть три типа людей, чувствующих себя как дома где угодно и уверенно в любом обществе: медики, авроры и знаменитости. Опыт показывал ему, что это касалось лишь общества непрофессионалов, нуждающихся в помощи, в ином же случае показывались на поверхность зависть и соперничество. Но взамен Драко мог бы дополнить мысль: когда ты знаешь, что тебя заждались за вуалью, любое место и любой человек по эту сторону кажется близким, а любое место — домом. Вот и все.       — Вы посвятите меня в подробности? — только и поинтересовался он. — На случай, если понадобятся особые зелья или оборудование, и…       — Мой секретарь передал вам все, что мне сообщили на этот счет. — Гроссе красноречиво глянул на Шеклболта, очевидно немало раздраженный вынужденной неосведомленностью.       — У вас будет все, что понадобится, мистер Малфой, — впервые заговорил темнокожий гигант, поднимаясь с кресла и деловито направляясь к выходу. — Ввиду недавних событий, дело требует еще большей конфиденциальности, так что подробности вы узнаете на месте.       Шагая к камину вслед за не на шутку разогнавшимся Шеклболтом, Драко чувствовал, что саквояж начинает оттягивать руку, зрение ухудшается, а ноги слабеют и слушаются с трудом. Впервые за долгое время он был близок к тому, чтобы усомниться в своих силах — исключительно физических, разумеется. В знакомом до последней двери отделении все было приспособлено к тому, чтобы делать работу максимально эффективной, но кто знает, что ожидает его в Аврорате? Уж точно не тишина, уединение и свобода действий — они как минимум собираются ограничить его передвижение. Запереть его в одной палате с гаитянином, чтобы ничего не разболтал? Это было бы очень в духе авроров. Впрочем, это мелочи.       На пороге знакомства с новым, сложным пациентом Драко всегда ощущал странного рода интерес. Предчувствие неординарной задачи, множества трудностей, трагического угасания или изматывающего выздоровления. Он любил и умел лечить задолго до того, как оказался на пороге смерти, но она сделала каждый случай, с которым он сталкивался, еще более особенным, как будто Драко только теперь получил возможность осмыслить его до конца, не только чужие физиологию и магию, не только власть зелий и заклинаний над ними, но и саму жизнь.       Теперь ему предстояло осмыслить жизнь убийцы, но гораздо больше Драко интересовало, что этого самого убийцу не сумели поставить на ноги за неделю пребывания в Мунго.