Сиреневые лепестки

Свеча нервно трепетала на столе. Полковник Агальянцев, председатель военного трибунала и одновременно начальник Смоленского управления НКВД, обвёл сотрудников тяжёлым взглядом. Второй час ночи, отметил Лагин, взглянув на командирские часы. Перед чекистами лежали стопки дел. Сабуров держал наготове отточенный карандаш. Полковник взглянул на длинный список из женских фамилий и спросил: — А эти по какой? — Пятьдесят восьмая дробь три. — Поконкретней, капитан. — Да это шалавы, — ответил вместо Лагина Сабуров. — С немцами жили. — Вот курвы, — удовлетворенно, с довольной усмешкой вздохнул полковник. — Красивые хоть? — Есть экземплярчики. — Ты вот что, Витя. Мне покрасивее отбери. Знаешь, где я живу. — Есть. — весело откликнулся Сабуров. Лагин внутренне поморщился. — Ну, а срок бабонькам серединочка на половинку, — довольно произнес Агальянцев, щурясь, как кот. — Пятнадцать лет лагеря. Чтоб потом неповадно было. — Их в тюрьме держать или у нас под боком? — Лучше под боком, в райотделе. Чтоб далеко ходить не нужно было. — Прикажите выписать дополнительные пайки? — Выписывай. — Мы их задаром кормить будем, товарищ полковник? — спросил Лагин. — А нахрена нам их задарма кормить? Пока ребяткам не наскучат, а потом пусть железку восстанавливают, трупаки с улиц убирают. Как только обстановка посвободней будет, сразу в Москву по дороге, ими же отстроенной, покатят. Небо освещали прожекторы. Лагин благополучно преодолел последний пост, забрал документы у проверяющего и вошёл в отдел. Капитан свернул на лестницу и спустился в полуподвал, где наспех были оборудованы камеры. Его оглушил гвалт, женский визг. — Соболева! На выход! — услышал он. Офицеры стояли и весело перекидывались похабными словечками. Алексей вспомнил слова полковника и, особо не задумываясь, отрывисто произнёс: — Соболеву ко мне. Конвойные козырнули. Лагин больно приложился плечом о железную дверь и медленно поднялся к себе в кабинет. Привычно потянулся к портсигару, но сигареты закончились. Мужчина чертыхнулся. Он удивлялся самому себе. Кто тянул его за язык?! Почему именно Соболева? Лишь потому, что она напоминает ему Варю? Капитан не мог найти себе ответа. Солдаты дробно застучали сапогами на лестнице. Алексей взглянул на девушку небрежно, вскользь. — Поедешь ко мне, — тихо сказал он, надевая фуражку. Лагин разместился в чудом уцелевшем доме неподалёку от проспекта. В квартире практически ничего не тронули ни немцы, ни русские. Потрёпанный диван, стол, две пары кресел. На стене потёки от воды и пятна копоти покрывали остатки синих обоев. Алексей положил фуражку на стол и четко произнёс: — Мне от вас ничего не нужно. Вы, вероятно, слышали, что бордель в Смоленске возобновил свою работу. Правда, сменил адрес на райотдел НКВД номер шесть, — Лагин поморщился. — Вы располагайтесь. Мужчина кивнул на кровать напротив дивана. — Я вас беспокоить не буду. Тут будет лучше, чем на квартире Вити или товарища полковника. Знаю, что вы беременна. Варя так же руку к животу прикладывала, когда Мишу ждала. Лагин поднял усталый взгляд на Соболеву: — Вам дали десять лет лагеря. Обстановка сейчас напряжённая, поэтому через несколько недель начнёте восстанавливать Смоленск. Когда офицер, что допрашивал её, велел её уводить, Полина ощутила такое чувство безнадёжности и смешанного с этим эмоциями от этого его взгляда, этих слов, сказанных им ею, что она угождала, что ей захотелось сказать ему, почти выкрикнуть в лицо, что она уехала бы куда угодно и, что на самом деле жалеет об одном, чтобы он её не забрал. И что ненавидит эту нищую, жестокую страну, отобравшую у нее родителей, лишившую её возможность жить так, как хочет она. И что её всегда раздражали эти угрюмые лица, эти грубые, громкие женщины на кухне в коммунальной квартире, бесформенные одежды, нелепые ситцевые платья и косы, которые она всегда заплетала. Но Полина промолчала. Промолчала как и всегда, и поступила благоразумно, уходя с конвойным лишь тихо стуча каблучками. Она не плакала, не рыдала, просто шла, чуть поникшей, но казалась при этом какой-то отрешённой. Её провожали взглядами: кто-то угрюмыми, мрачными, любопытствующими; кто-то присвистнул. А когда спускалась по лестнице, то едва не столкнулась с Ниной Авдеевой. Та была в белом берете и легком платьице. Сейчас та порхала гордая. Нина на неё посмотрела, как-то мрачно усмехнулась. — Я тебя предупреждала. Полина же демонстративно промолчала. Кто бы знал, что Нина партизанка. Это выяснилось намного позже, правда, это не помешало Полине невольно, из-за жуткой ревности, помешать Нине устроиться на работу к ним на квартиру. И как она и Анфиса из кабаре с Оксаной справедливо считали — «захомутать» Вильгельма. «— Вот увидишь — и глазом не моргнёшь, уведёт она твоего Вилли!» — асмешливо говорила Анфиса, раскуривая дорогие немецкие сигареты. Она всегда делала это очень манерно, подражая журнальным красоткам. А Полина помнила и до сих пор те холодные зимние дни, когда они шли, укутанные в тулупы и пуховые платки, получать продукты по карточкам, а у чёрного опеля кокетничала с двумя СС-ами белокурая немка в рысьей шубке. И до того она казалась Полине ослепительно-прекрасной в своём причудливом серебристом зауженном платье с навитыми кудрями и блеском украшений, что невольно остановилась, испытывая смесь и восхищения, и горькой зависти. А немка увидела их и громко засмеялась, что-то насмешливо говоря своим кавалерам. —…эти русские матрёшки такие жалкие. Настоящие дикарки! Полина еще долго смотрела вслед отъезжающему опелю, а Анфиса тогда ядовито и презрительно фыркнула. — Тоже мне, Поль, нашла из-за чего печалиться! Да сними с этой немецкой фифы все шмотки, ничего в ней и не останется. Своди нас в салон, мы краше неё будем! Вот увидишь! Наверное, тогда Полина так захотелось доказать себе, что она может выбраться со дна жизни. И когда в её жизни появился лакомый кусочек, она не собиралась его делить ни с кем. Нина казалась ей опасной хищницей… Если бы она знала, что в её планы входит убийство Вильгельма и шпионаж? Нет, она бы точно не допустила этого. Полина сейчас благодарила Бога, что ничего не знала и что сейчас ей не придётся отвечать на неудобные вопросы. В глазах Авдеевой она просто наивная дурочка. Врочем, отчасти, она и была ею. Она всегда создавала образ эфимерного создания, хотя и прекрасно могла анализировать, стараясь действительно, когда нужно, угождать и быть мягкой, не забывая, что для Вильгельма она его «наложница», а он её «господин», как бы лояльно он не относился к ней. В камере было холодно, царил полумрак. Но было довольно шумно и многолюдно. Впрочем, бояться здесь Полине, кроме надсмоторщиков, было некого. Некоторых девушек она даже знала, другие были ей не знакомы, были явно женщины, попавшие по ложному доносы бдительной и вредной соседки. — Поля! И ты здесь! — ахнула Томара. Она была в ярком платье и вся бледная. — Как же ты не уехала? Мы думали тебя и в городе нет… Как же так-то? Зашептала она, когда Полина подсела к ней ближе. — Ты новости слышала? Арсения-то, нашего партизана, чуть не сцапали, а он знаешь что? Тома нервно улыбнулась, а Полинать вопросительно распахнула глаза. Признаться, ей и правда было любопытно, что же произошло с Сеней, учитывая, что он был полицаем, его ждала участь хуже их всех! —…Сбег он! Его в погребе Прохор запер. Думал из органов дождаться людей. А дочка его… Ну эта, смешная такая. Рыженькая. Олька. Помнишь её? Ходила как тень всегда. Полина, конечно, помнила. Ольку мать специально в тряпьё одевала и из дома ни шагу не пускала. — В общем она-то ему, похоже, и помогла сбежать! — Она?! Да ладно! — Полина даже ахнула. А Тамара иронично хмыкнула. — Ты бы слышала каким матом Прохор Арсения крыл. И её проклинал. Только их обоих так и не сыскали. Ночью видать сбегли. Это ещё дней пять назад было. — Она умолкла. Полина тоже молчала, закусив губу. Вот так Олька. Видать, решила вырваться из-под строгого надзора родителей. А то, что она по красавцу местному Сени сохла — это многие знали. А уж он под юбками у многих побывал. Тот ещё кобелина наглый был. И что только скромница Олька в нём углядела? Она-то ему и явно не нужна была. Слишком проста. Мысли медленно перешли к думам вовсе печальным и тяжким. Полина прислушивалась к разговорам. Кто-то говорил, что их в лагеря повезут, рассказывали про ужасы пыток, про то, что их повесят. Кто-то и вовсе не мог понять, что они такого страшного сделали и почему, пережив одни ужасы, отдаваясь за жалкие подачки, чтобы выжить, должны вновь страдать?.. Многие из тех, кто были здесь, провинились лишь своей красотой и тем, что оказались брошены в оккупации на потеху врагу, и их выживание зависило лишь от редкой слабой удачи. Кто-то приглянулся солдату, кого-то пожалели, а кого-то просто выбрали, как трофей. Была девушка, которую отправила в бордель семья, посчитав, что так она больше принесет денег. Бедняжка лишь подхватила заразу и была единственная, кто не хотел жить. — Все равно расстреляют. Больная я. — говорила она. Наступила ночь, но гвал не утихал, пленницы-арестованные бранились с охраной, требовали их отпустить, а Полину клонило в сон, но уснуть мешал неосознанный страх; она услышала свою фамилию. Её назвали не один раз, пока она наконец-то протиснулась, обеспокоенно обернулась, прежде чем последовать вновь наверх. Куда её ведут? Зачем?.. Сердце так и билось в груди. Но её вели не насиловать. И не на самосуд. Перед её взором предстали знакомые очертания офицера Лагина. Полина лишь слабо кивнула, поспешно и безропотно следуя за ним. Куда угодно! Лишь бы дальше отсюда, чтобы вновь вдохнуть холодный осенний воздух! Насладиться частичкой свободы, пока она есть. Квартира, что была предоставлена в пользование Лагина, была чуть обшарпана, но в целом… Она была довольно сносной по сравнению с тем, что некоторые оказались и вовсе разгромлены и сожжены. Полина робко оглядывалась, а после села на край старого кресла, обхватив себя руками за плечи, то и дело поднимая на него свой изумрудный взор. Про бордель она, конечно, слышала. Жутко. При фрицах и то лучше было. У них дисциплина была. Да и злобы такой не было. Приходили и все за тем, что полагалось за деньги. А эти изгалялись. — Как… Как вы догадались? — Полина дрогнула. Щёки попунцовели, она опустила глаза, словно чуть сжавшись. — Вы же знаете, что ребенок от…немца. — Полина судорожно вздохнула. — Сказали, что презираете. А сами сюда привезли. — она горько и печально усмехнулась. Подняла потухший взор на офицера. — Я здесь ненадолго, да? — Десять лет. Это резануло, но ещё не могло уложиться в сознании. Многие думали, что их отпустят. Подержат и отпустят. Никто не думал, что будет так. — Нет. Вы не думайте… Я могу отблагодарить. Я могу быть благодарной. — тихо прошептала Полина. Она поднялась и положила руку на его плечо, словно давая понять, что вот она его. Её жест был мягким, ненавящевым, но уже опытным, когда тонкие женские пальчики в перчатке слегка поглаживали. Полина была как ласковая кошка, что льнёт к теплу.