Сиреневые лепестки

Полина сладко застонала, утопая на подушках, вплетая пальцы в мягкие волосы мужчины, ласково поглаживая, пока его горячие губы ласкали её, доводя до пика наслаждения. Она буквально таяла, ощущая, как её тело полностью удовлетворено и она чувствует приятную усталость. Её щечки алели, губы горели от поцелуев, как алели и отметины от ласк на её белоснежной коже, груди и ягодицах. Улыбаясь чуть смущённо, Полина потянулась за долгим поцелуем. Полуобнаженная, лишь в приспущенных чулках, она натянула на плечи одеяло, кутаясь в него и осторожно пристраивая златокудрую головку на обнаженном торсе мужчины, покрытым шрамами. Какое-то мгновение; она просто лежала, крепко прильнув к нему на смятых простынях. С ним было уже не так страшно. Это их немного, пусть и своеобразно, сблизило. Впрочем, что может сблизить теснее в их условиях, чем подобная связь, принёсшая удовлетворение обоим. — Не отдавай меня им. — прошептала Полина. Она не поднимала взгляда, выводя пальчиками замысловатые узоры на торсе мужчины. — Пожалуйста. Мне страшно. — она плотнее укутаясь, чувствуя холод. — Мы можем хорошо ужиться вместе. Я знаю, у тебя жена, но… Пока ты здесь. Я могу заменить её. — Полина судорожно вздохнула, наконец-то взглянув в глаза следователя. — Не отправляй меня в лагерь. Я там не выживу. Пожалуйста. Только не в этот Ад. — голос Полины дрожал. Она боялась рассвета, словно он приближал её участь. И она понимала, Лагин решает здесь отнюдь не всё. Её дело на столе. Её делу дали ход. — Я хотела попросить. Забрать из квартиры мои вещи. Их же растащат, потом реквизируют. Мы можем их забрать, пока они там?.. — она умоляюще на него посмотрела, а затем ласково поцеловала, хитро улыбнувшись, как лисичка. Полине было действительно очень жаль всех своих нарядов. Представить, как их будут разбирать жёну НКВД-иков... Или соседи… Было обидно до слёз. Лагин тяжело вздохнул. Он догадывался, о чём попросит она, и боялся этого. Давать опрометчивые обещания Алексей не хотел. Капитан задумался. Его полномочия здесь были практически безграничными. Дознания, аресты, конфискация имущества, применение спецсредств, назначение наказаний вплоть до смертной казни — эти привилегии были даны следственным комиссиям НКВД и военным судам. Но, когда приговор уже вынесен, отменить его было практически невозможно. Здесь в Смоленске такой властью обладал только один человек — полковник Агальянцев. Алексей взял девушку за руку: — Я здесь не всесилен, Поля. Я могу замедлить, прекратить дело на стадии дознания. Но приговор уже вынесен и вынесен не мною. — Лагин взъерошил волосы. Что теперь делать с Полиной? Бросить её просто так он не мог. Некая интеллигентность Алексею не позволяла обращаться с женщиной, как с вещью. Вернуть её в камеру мужчине не позволяла совесть, но и освободить он тоже не мог. Лагин мог добиться лишь пересмотра дела, но новое дознание будет проводить не он. А у капитана не было уверенности, что девушке снизят срок, а не дадут полные 20 лет и не отправят на Соловки. — Я постараюсь… — глухо прошептал Лагин. — Вещи забрать можно. — Алексей Вениаминович уже корил себя за то, что поддался. Капитан надел и застегнул брюки. Гимнастёрка валялась на полу, Алексей, не глядя, подобрал её и отошел к шкафу. На полке стоял скудный паёк: хлеб, пара банок консервов. Офицер выложил пожитки на стол, пробурчав: — Новый паёк не выдали. Да и не будет чего-то посытнее. Война. — Лагин присел на корточки и разжёг дрова в буржуйке. В жестяном чайнике ещё оставалась вода, он поставил чайник. Алексей долго умывался, капли воды текли по его груди. Капитан натянул гимнастёрку, проверил маузер в кобуре. Ели молча. — Всё. Пошли, — коротко, по-военному сказал Алексей Вениаминович, допивая чай. — Адрес помнишь? Квартира неприятно поразила его своей роскошью. Такого не было у него и до войны. В гостиной уже хозяйничали мародеры. Два лопоухих солдата скоро набивали карманы побрякушками, рядом суетилась рыженькая тётка-соседка. Они были так увлечены, что не заметили прихода незваных гостей. Капитан привалился плечом к дверному косяку, наблюдая эту картину. Потом Алексей спокойно расстегнул кобуру, извлек маузер и рявкнул: — Отставить! — у солдат из рук вывалились чашки, и осколки разлетелись по полу. Они повернулись к капитану. У одного из рядовых Лагин заметил наколку и нехорошо усмехнулся. Мародерам грозил расстрел на месте. Но они ещё хохорились: — Мы сейчас только дело закончим, погодите, товарищ капитан. — Алексей Вениаминович выругался сквозь зубы и рукояткой револьвера врезал бывшему зэку по лицу. Тот осел на пол, зажимая рот. Рыжая тётка ойкнула и закрестилась. Лагин смерил её презрительным взглядом и полуобернулся к Соболевой: — Полина Аристарховна, у вас есть полчаса. Какой отряд? — это уже к солдату. Солдатик, совсем ещё мальчишка, бледный до такой степени, что у него враз выступили веснушки, сказал: — Пятый отряд. — Командир? — Якименко. Сидевший на полу лопоухий солдат, вытирая кровь с подбородка, ткнул напарника кулаком: — Молчи, Оська, он еще чекистов позовет. — Знаю я вашего Якименко, гад ещё тот, — сплюнул Алексей. — А чекистов звать не надо, они уже здесь. Поэтому, господа хорошие, выйдем, побалакаем. — Лагин вынул у одного солдата трофейный браунинг (у другого оружия не было) и пошире распахнул перед ними дверь. Через пару минут на дворе раздались два выстрела. Рыжая тётка бледнела с каждой минутой. На лестнице застучали сапоги. Алексей пришел не один: два хмурых хлопчика схватили тётку под локотки и вывели её в коридор. Лагин присел на край кресла и сунул маузер в кобуру: — Вот мерзавцы! Конечно, час был предрассветный, ранний, Полина была ужасно сонной, они же так и не сомкнули глаз. Однако, сейчас было не до сна, на кону стояла её дальнейшая жизнь, к тому же, забрать вещи из квартиры было очень важно: другого шанса не будет. А там было слишком много ценного. После обыска, проводимого накануне, всё было попрежнему раскидано, не считая того, что марадеры-солдаты постарались ещё больше. — Я быстро, — произнесла Полина и улыбнулась Алексею, поспешно скрываясь в одной из комнат. Должно быть, это было странное чувство, и вряд ли ему приятно находиться в той квартире, где когда-то жила она с немецким любовником. Здесь всё говорило о былой роскоши, здесь было не мало трофейных еврейских вещей, которые доставали по распоряжению Вильгельма. Полина собирала свои платья. Чудо, что их никто не успел растащить. Она складывала всё в два чемодана: белье, чулки, мех. Среди россыпи вещей она нашла снимки. Она так и не решилась их сжечь. Она спрятала их, а потом было не до этого. Полина на мгновение опустилась на пол, перебирая фотокарточки. Пара была из фотоателье: Вильгельм сфотографировался с ней на память, она была радостной на фото. Другие с пикника. Она в его фуражке и ярком коротком платье рядом с Анфисой. Полина поспешила завернуть снимки в бумагу, пряча на самое дно чемодана. Она сожжёт их потом. Не сейчас. Полина огляделась: из шкатулки она высыпала украшения. Все которые ей дарили. Их она тоже хорошо припрятала в бархатный мешочек. Полина прошлась по комнатам, осторожно переступая через осколки, оказавшись в гостинной. В руках она несла два потрепанных чемодана. — Вроде бы всё. Взяла самое необходимое. — она улыбнулась. Наверное, сейчас она была единственной в городе ценностью, содержимое чемоданов которой нассчитывало десятки рейхсмарок. Все остальные, кто разжился, просто успели уехать с отступающими немцами. Остались лишь те, кто не успел, остался из страха неизвесности. Полина не успела ещё и шагу из квартиры ступить, а соседи уже любопытствующе высовывались. И только чекисты их немного отпугивали. Правда, это почти не распространялось на местных мальчишек. На холодной площадке столпились трое. Один из них — Миха, презрительно сплюнул. — Шлюха! Надеюсь, тебя повесят! — Лицо Полины резко побледнело. Алексей стоял рядом с Виктором. Сабуров подмигнул Лагину: — Ну и как тебе Полька? Небось, такие кульбиты выделывала, что аж вспотел, да? — капитан сделал вид, что это не к нему относится. Виктор задел его локтем: — Не красней, как пионерка. Вижу, что не выспался, ну, понятно, чем можно с красивой дамочкой ночью заниматься… — Завидуешь? — спросил Алексей Вениаминович, не разжимая губ. — Было бы чему. У меня тоже баба как мёд, слаще сахару, — Виктор обозначил пышные формы любовницы и хихикнул: — А что за жмурики на дворе валяются? — Мародеры. Пристрелил на месте. — За Полькины платья? Ну ты и втюрился, Лешка. Если из-за каждой шалавы так интеллигентничать, то ни шалав, ни зэчек не останется. Все замуж за тебя выйдут. — Оставь свои шутки. Несмешно. Лучше скажи, чем мне Соболеву занять? — Не, Лешка, я диву даюсь. Можно подумать, что вы ночью книжки читали… — Витя! Уймись. Соболева заключенная и отправлена на принудительные работы. Что у нас из такого, что полегче? Ведь шпалы грузить ей не по силам. — В такое дело баб впрягать не надо. Мужиков, здоровых, как быков, много, пусть и таскают. А бабы пусть лучше наше управление в порядок приведут. Архивы поразбирают, ненужное сожгут. — А это хорошая мысль. Алексей шёл позади Соболевой, Сабуров впереди. До управления еще пару метров. Лагин поравнялся с девушкой и сказал: — Сначала отметиться в журнале. Потом пойдешь со мной домой. — капитан замер у ворот, пропуская высокую полуторку. В машине сидели пленные немцы, рядом бойцы охранения. Водитель бибикнул. Лагин приложил руку к козырьку и придержал перед Полиной дверь. Сзади громко хмыкнул Сабуров. В кабинете было как обычно. Незаметный темный волосок на ручке сейфа лежал на месте, капитан лично проверил. Алексей протянул Соболевой журнал и ручку. — Извини, но я должен тебя проводить. Таковы правила. Да и переодеться надо, к командарму еду на доклад, — пояснил он, закрывая журнал. Лагин нащупал в кармане ключи и повернулся к Сабурову: — Прими мое дежурство. Гордов ждать не будет. — А что мне делать с Соболевой? — Я её отправлю на квартиру. — А если сбежит? — Дальше окраины не сбежит, — будто не замечая девушки, сказал Алексей, — везде усиленные посты. Поймают и на месте расстреляют. — домой они шли молча. Лагин положил руку на плечо девушки и сразу почувствовал, как оно дрожит. Алексей Вениаминович удержался от встречного вопроса. Переодевался в парадную форму быстро, поджимало время. Время временем, но Лагин, уходя, не забыл повернуть ключ на два оборота. Любовь любовью, но Соболева всё-таки под стражей. Полуторка катила по раскисшей от дождя дороге. Машину переодически заносило в сторону, но водитель умело выравнивал руль и продолжал движение. Накрапывал мелкий дождик, из разбитого стекла дул ветерок. До штаба Гордова ещё два квартала. Быстрее было добраться прямым маршрутом, но дорога была в воронках и в предупреждающих табличках: «Осторожно! Неразорвавшаяся бомба!» Следователь вёз ежедневный отчёт Агальянцеву. На Николая Степановича Алексей возлагал и некоторые надежды. Он понимал, что его неожиданный порыв связан с внешней привлекательностью Соболевой. Алексей хотел ещё растянуть эти ночи, пока её красота ему не приестся. А потом он её отправит, если получится, в тюрьму, а не в лагерь. Лагин понимал, что его поведение не лучше поведения какого-нибудь гитлеровца. Но Соболева была заключенной, а он был чекистом. Николай Степанович встретил капитана в вестибюле. Полковник оправил френч и пригладил волосы. Алексей передал ему папку. — Немцы на Проне пытаются пробиться. Еле отстояли берег. Как вы думаете, Лагин, скоро война закончится? — Скоро, товарищ полковник. У меня к вам просьба. — Мне бы вашу уверенность. Что за просьба? — Прошу, товарищ полковник, реабилитировать Полину Соболеву. — Кто такая? — Агальянцев нахмурился. — По вчерашнему делу… — А-а, вчерашние… Почему реабилитировать? — Ну, она… — Алексей замялся. Агальянцев строго взглянул на капитана. Лагин выпрямился по струнке смирно. — Ты сдурел?! — задыхающимся шёпотом произнёс полковник. — Любовь все мозги отбила? Я тебе как ей приговор отменю? Ты видел, сколько там в списке фамилий?! И ты предлагаешь весь список переделать ради одной потаскухи? Список уже у командующего. Агальянцев смерил бледного капитана взглядом. — Я о вас был лучшего мнения, Лагин. — Ей нельзя в лагерь… — Можно. Или ты ей ассортимент предлагаешь: Сухановка, Таганка, Бутырка или Вэтэшка? Капитан, больше с такими просьбами ко мне не заявляться! Лучше займитесь своими прямыми обязанностями. Иначе вы сами будете сидеть в Вэтэшке и сильно жалеть о ваших словах. Вы свободны! Вэтэшкой или ВТ называлась Внутренняя тюрьма Лубянки. Лагин коротко козырнул полковнику: — Есть, отправиться на место службы. Алексей, раздосадованный на себя неудачей, вернулся домой. Провернув ключ в замке, он вошёл в квартиру и расстегнул френч, повесив фуражку на гвоздик. Настроение было паршивое. Он едва взглянул на Полину и лёг на диван, закусив губу. Его мрачный взгляд устремился в закопчённый потолок. — Может, тебя будет проще повесить? — спросил мужчина, мрачно уставившись на подошедшую Полину. Бежать Полина и не думала. Прекрасно понимала, что всё равно задержит первый патруль. Из города пока велено никого не выпускать, пока идет работа чекистов. А если бы даже и выбралась… Не уйдет далеко. Нет у неё соответствующей подготовки, чтобы выживать. Вот Арсений вполне мог. На счёт него Поля даже не сомневалась. У него рука не дрогнет и пристрелить первому. И вообще в расчетливости и смекалке он, конечно, хорош. Полина помнила, как он заявился к ней прямо в гримёрную, поставил на стол бутылку шнапса, положил плитку шокода и с гордостью заявил, что он теперь работает в полиции и она может жить с ним. — Да не могу я, Сеня. Я с Вильгельмом. Ты же знаешь. — в который раз обьясняла она, боясь каждый раз, что кто-то донесёт её любовнику, что к ней полицай молодой захаживает. — Дался тебе этот, фриц! Уедет он в свой Мюнхен и бросит тебя здесь без довольствия! — Раздосадованно говорил Арсений. — Он на тебе и не женится никогда! Сама же знаешь! Не быть тебе его фрау! И в полюбовницах ты у него здесь, потому что краше ему не найти в этих местах… А вот уедет и… — Да и черт с ним, что не женится! Документы сделает, увезёт и то хорошо! Ты бы и сам отсюда первый бы смотался, Сенечка! Уж я-то тебя знаю! — вспылила тогда Полина. Впрочем, их небольшие перепалки случались частенько. Арсения злило, что Полина ломается. Полину в свою очередь допекала навящевость Арсения. Он слишком любил играть с «огнём». А Полюшка, в отличие от него, прекрасно осознавала, чем могла закончиться их небольшая адьюльтера, согласись она на подобное. Роман с Арсением остался где-то в далеком прошлом довоенного времени, когда он, местный хулиган, донимавший её всё детство, неожиданно пригласил её танцевать на высукном, а позже вызвался провожать до дома вечерами из педагогического. Правда, после её глупого решения поддаться соблазну этого мерзавца и отдаться ему, одним теплым июльским вечером, Арсений благополучно закрутил роман с ещё парой девиц с сомнительной репутации. Конечно, и её он бросать не хотел, но и жениться не был готов. А когда началась война, она и вовсе всё перетасовала на свой лад. И весть о том, что у Полинки Соболевой, той самой скромной Полинки с голубыми бантами, теперь появились кавалеры-гитлеровцы, которые возят её в рестораны на автомобилях, быстро облетела округу, всех соседей, знакомых и бывших одноклассников. Действительно, как поразительна и непредсказуема была жизнь. Ещё недавно осиротевшая школьница в скромных платьицах, малообщительная со сверстниками, казалось, ещё вчера модная артистка, которая лихо исполняет эротические номера под аплодисменты публики, а сейчас она практически зэчка. Полина неспеша разбирала чемоданы. Доставала лишь самое необходимое. Лагин ушёл на службу и она была предоставлена самой себе. Что же, быть просто под замком и относительно, свободной в передвижениях, пусть только по квартире, ещё не самое плохое. По крайней мере это было лучше, чем томиться где-то в подвале или трястить в грузовиках к станциям, холодных фургонах или месить грязь на дорогах. Да и кто ещё знает, что их ещё ждёт?.. Полина приняла ванную, благо, водоснабжение относительно наладили. Переоделась в нежно голубое домашнее платье из тонкого шёлка с бантами и кружевами. После горячей воды она разрумянилась, золотистые кудри завились ещё сильнее. Полина до того похорошела и выглядела непривычно ярко, что, присев на подоконник, глядя на проезжающие мимо грузовики и проходивших военных, она поймала взгляды нескольких мужчин, а кто-то из вереницы пленных, особенно смелый, ей даже засвистел, махая рукой. — Fräulein! Du bist unwiderstehlich, wie ein Engel! — долетело до слуха Полины. Она закатила глаза, смутилась и поспешила прикрыть окно. Иначе чего доброго, ещё кто-то из чекистов и сюда, к Лагину, нагрянет разбираться, что это она «внимание привлекает вражеских солдат». Полина уютно устроилась на постели и благополучно поспала несколько часов. Она была морально уставшей и ей требывался отдых. Проснулась она уже ближе к приходу Алексея. Подумав о том, что следователя стоит задобрить по всем вопросам, Полина с точной продуманностью соблазнения занялась приготовлением ужина. Шаги Лагина она услышала ещё с кухни. Тот был мрачнее тучи. И казалось, чем-то раздосадован. Сердце Полины заскребло нехорошее предчувствие. —…Зачем же меня вешать? — она чуть поджала губки, придав личику невинно-обиженный вид, присаживаясь рядом с Алексеем, накрывая его руку своей. — Это жестоко. Я не хочу умирать. Почему я должна умирать сейчас? Полина тихо всхлипнула. И чуть отвернулась в сторону. — Это очень несправедливо. Всё, что происходит. Те, кто работал на немцев в большинстве своём давно уехали. А вы проституток держите. А некоторые даже и не проститутки… Да с солдатами были обычными! Вот разве Тома виновата, что есть нечего было? И что ей делать было? Мы три года здесь жили. А её Франц, он даже не плохой человек был. Он и не насиловал никого. И её защищал. А все эти доносы… — Полина даже глазами сверкнула. — От зависти они! Низко это! Сейчас никто и не проверит, конечно! А знаете, сколько анонимок на евреев и коммунистов поступало? Вильгельм мне сам рассказывал! Вот и думайте, кто больше вреда принес! А вы нашли крайних и в клетку! — Полина произнесла всё это на эмоциях, а затем закрыла лицо руками. — Прости. Я… Я просто всё это видела. Я знаю, что многие из них такие же обычные девчонки, как и другие там, а эвакуации. И женщины, многие с детьми… — тихо прошептала Полина, а затем взглянула на Алексея. — Я же ужин нам приготовила! — похватилась она. — Конечно, продуктов немного. Но я отварила картофель и ещё сделала несколько булочек. — Полина упорхала, возаращаясь уже с горячим чугунком, который она несла очень осторожно, придерживая полотенцем, ставя на стол. — Я немного похозяйничала. — она слабо улыбнулась. Алексей молча слушал её. Он понимал, что в злоключениях Полины виновен он сам. Но Лагину деваться было некуда, на него давили сверху. Но с другой стороны — они бы не встретились при иных обстоятельствах. Алексея Вениаминовича раздражало, что люди от них, чекистов, шарахаются, как от прокаженных. Капитан сел к столу. Задачка была очень сложная: посадить было легко, а вот освободить… «Дурак, — с досадой подумал офицер. — Нашёл себе проблем на шею. Ну и какой чёрт тебя дернул дать ей обещание? Из-за красивого личика ломать себе карьеру. Нет, Лешка, ты совсем разнюнился, хуже бабы. Голову теряешь из-за какой-то юбки, интеллигент. Всё равно ничего не изменишь. Да и не пропадёт Полька, прилепится к кому-нибудь из лагерного начальства». — Алексей кивнул и сухо сказал: — Спасибо. Молчание становилось тягостным, а раздражение мужчины росло. — Ты ненавидишь меня потому, что я работаю в НКВД, — Алексей уже не мог молчать. — Думаешь, что мы все палачи, стреляем жертвам в затылок, когда они идут в камеру, ничего не подозревая. Чекист чекисту рознь. Я людей расстреливать начал только здесь, в Смоленске. Преимущественно полицаев. В тридцатые годы я не вламывался по ночам в квартиры, не производил арестов и обысков, никого не пытал. Я в это время работал начальником эстонского отделения в Ленинградском НКВД. А в НКВД попал по случайности, когда уволили из армии. Я чекистом же не с пелёнок был, — в голосе Алексея прозвучала обида. — Рос обычным беспризорником. Воровал, шлялся с местной шпаной. Пороть меня было некому. Отец погиб в империалистическую, мать расстреляли в Гражданскую. Попал в распределитель, оттуда сбежал, (очень есть тогда хотелось, а нас почти не кормили) потом снова поймали. У меня всего две дороги было: стать либо советским гражданином, либо бандитом. В детдоме мне, поначалу, было некомфортно, потом обвыкся. Выучился, направили в летную школу. Но полетал недолго. Аварийно посадил самолет, чудом выжил. Начальство восприняло это, как порчу государственного имущества, и меня отчислили из эскадрильи, а потом из армии. Это было в тридцать шестом. Я снова оказался на улице. Уже подумывал идти по кривой дорожке, но старый друг по лётной школе предложил мне работать в НКВД. Я согласился. После тщательной проверки меня приняли на работу и отправили с командировкой в Швейцарию. Так стал разведчиком. Войну я встретил в Москве. Через пару месяцев забросили в немецкий тыл. Продержался долго, потом засветили, пришлось уходить. От репрессий меня спасло лишь ранение. Пока валялся в госпитале, всех товарищей расстреляли. А потом немцы подошли к Москве. Из госпиталя сразу на передовую. Пару месяцев в окопах по колено в жиже, потом опять ранение в ту же ногу. — Алексей поморщился: — Собирали буквально по косточкам. Снова больничная скука. А потом зачислили в заградотряд следователем. Ну вот и вся моя жизнь. Понимаешь, Поля, что я тоже, если что, под трибунал пойду. Я постарался сегодня аккуратно распросить Агальянцева, но он упёрся. От лагеря тебя может спасти только тюрьма. Да и это только в одном случае: пересмотреть дело, дать двадцать пять лет и отправить, как особо опасную, во Внутреннюю тюрьму Лубянки. А там тебя расстреляют. Поэтому, Поля, от лагеря я тебя спасти не смогу, разве только в тюрьму перенаправить. Но сейчас все тюрьмы в эвакуации, а зэки рассеяны по лагерям. Полина старалась улыбаться, накладывая приготовленный ужин, однако её настоящее состояние было вовсе не радостным. Улыбка спала с её лица, когда Алексей заговорил. Кажется, он прекрасно видел по её глазах, чуть нервным движениям, что на самом деле она просто старается угодить ему. Что боится, ненавидит карательные органы и для неё нет выхода кроме того, как быть достаточно нежной и угодливой, пока может. Полина молчала, слушая его. На её хорошеньком лице отразились печаль и усталость. — Так значит ты был разведчиком? — Полина заинтересовалась, поправляя свои светлые вьющиеся локоны, рассыпавшиеся по плечам. — Расскажешь? Куда ты ты был забрешен? — Полина вновь умолкла, глядя на окна, за которыми медленно опускались сумерки и клубились на небе тяжелые облака. В комнате витал запах горячего картофеля, зелени и ноток пряных духов Полины, в шёлковом лазурном пеньюре и таком же халатике с кружевами, больше похожим на нарядное длинное платье, Полина смотрелась чуждой в этой комнате. —…А моих родителей в тридцать пятом арестовали. — произнесла Полина, поднимая взгляд на Алексея. Говорила она очень тихо. — Мой отец был предпринимателем. У нас родственики в Литве. У него там сестра родная. Вышла замуж и уехала ещё вначале двадцатых. Папа ездил туда, пока была возможность… Я помню, он привозил нам с мамой очень красивые вещи. — Полина слабо улыбнулась, смотря куда-то в сторону. Глаза тронула печаль и тень воспоминаний. — У нас была просторная квартира. Я хорошо это помню. У мамы всегда было много красивых платьев. Я всегда хотела походить на неё. Я помню, как уговаривала их взять меня в варьете. Мама там пела. Она была артисткой. Наверное, у меня от неё… Немного таланта. — Полина вновь грустно усмехнулась. — Правда, я лучше танцую, чем пою. — она вновь умолкла, допивая чай из кружки. Её руки чуть дрожали. — У меня всё забрали. Забрали их. Забрали нашу квартиру. Потом там сдедали коммунильную квартиру… Всё реквизировали, изьяли. — в глазах Полины на мгновение отразилась злость. Она не стала говорить Лагину, но возможно, он и без того понимал, что она видела в немецкой власти и возможность вернуть то, что забрали. Её бы не тронули. Потому что она не коммунистка. — Не знаю что с ними стало. Наверное их расстреляли. — Полина завершила свой короткий рассказ, смотря в одну точку. — А я дочь врага народа. Меня даже из комсомола исключили. А это ты сам знаешь, Алексей… Это значит, что у меня и без войны будущего бы не было. — Полина вновь не весело усмехнулась. — Значит лагерь? — она судорожно и глубоко вздохнула, чувствуя вновь, как бежит по спине холодок. — Десять лет? — Полина внутрене сжалась, а затем порывисто сжала руку Алексея в своей, умоляюще глядя на него. — Я прошу тебя. Помоги. Я знаю, ты просил за меня, я благодарна, но… Я не могу. Я не хочу идти по этапу. Я боюсь. Я знаю, что это будет Ад. Я не зэчка. Я не выживу… Я… Я так хочу жить, Леша. Понимаешь? Я родить ребенка хочу на свободе. Я хочу просто жить. Помоги мне сбежать. Я всё что угодно для тебя сделаю! — Да, я был разведчиком, — подтвердил Алексей. — Рассказывать особо нечего. Забросили на территорию Белоруссии, партизанил в тамошних лесах. Пару раз нарывался на немцев, они открывали по мне пулеметные очереди. На третий раз словил свинцовую пилюлю. Потом отряд окружили, неделю блуждали болотами, выбрались к нашим. По запасному каналу меня, как раненого, и ещё одного товарища отправили самолетом. Потом и остальные подтянулись. Однако, в Москве встретиться не удалось. — Лагин замолчал. Не все же расскажешь Полине. Как жили в отряде, как из сапожных подмёток вырезали печати. Липовые документы, самое удивительное, прошли все гитлеровские проверки. А потом в Москве за товарищами поехали черные воронки. Алексея спасла лишь операция, а остальных всех расстреляли из-за неудачного покушения на гауляйтера Белоруссии Вильгельма Кубе. Он слушал девушку. Его судьба могла бы сложиться также, если бы не Мишка и не его отец — генерал НКВД. Он стал бы бандитом и сгинул бы в лагерях. Алексей видел лагерь со стороны начальства, но этого ему хватило. Он не был патологически жесток, в НКВД попал случайно. Работа в органах сильно изменила его, но Лагин остался Человеком. Сейчас его мучали угрызения совести. Обрёк Полину на верную смерть из-за статистики, из-за нормы, поставленной наркомом. Офицер стиснул тонкие пальцы девушки. Он заговорил горячо: — Ты меня когда-нибудь сможешь простить? Я ведь выполнял всего лишь поставленную норму, приказ Агальянцева и наркома. Я не знаю, что нам делать, Поля. Устроить побег? Не знаю… Это можно. — Лагин нахмурился. — Это можно, я выпишу соответствующий приказ. Нас выпустят за окраину, но что дальше? Идти к немцам? Это безумие. Нас арестуют и повесят без дальнейшего разбирательства. Или отправят в концлагерь. Поля, мне придётся бежать вместе с тобой, потому что я совершу преступление, за которое сразу высшая мера. Полина слабо и горько улыбнулась. — Ты мне уже помог, когда привёл сюда. Другие бы так не поступили. Меня бы всё равно арестовали и приговорили бы к заключению, как тех других, несчастных… — Полина вспомнила Тамару и лица других девушек и женщин, её сердце сжалось от жалости и боли. — Кого им прощать?.. Они ждали освобождения. — Полина умолкла, поглаживая руку Алексея. В её головке постепенно выстраивался план. Появилась надежда, а сердце учащённо забилось от волнения. Да, рискованно! Но лучше попробовать, чем ждать безропотно, когда её отправят на лесоповал в холодные бараки. — Ты правда пойдешь со мной? — Полина смотрела на Алексея, не веря, что он готов рискнуть всем ради неё. Отчаянный. Полина пылко поцеловала мужчину в губы, крепко обнимая, а затем порывисто поднялась и заходила по комнате, стуча каблуками. — Нам нужны будут новые документы, так? — Поля закусила губу. — Эти сожжём. Если доберёмся до какой-нибудь деревни, можем сказать, что партизаны. Да мало ли… Сейчас погорельцев много. Главное, как можно дальше отсюда! — Полина сама ещё толком не знала, как выживать, но шансы у них были. Война ещё идёт. Беженцы, партизаны, беглые… Они могут затеряться. — Нам нужны будут деньги. Нужно будет запастись едой и водой… — Полина хаотично оглядывала свои вещи в чемоданах. Нужно было все перебрать. Конечно, раньше она могла что-то продать и обменять в Смоленске, но не сейчас. Вот если они дойдут до другого городка… Ей будет что предложить на рынке. — Леша? Когда мы отправимся? — её взор устремился на офицера.